Глава 24

Раннее утро. Шесть часов, может, чуть больше.

Лежу неподвижно и смотрю в потолок — высокий, белоснежный, с дизайнерской лепниной. Не мой потолок. Не та облупившаяся побелка, к которой я привыкла за годы жизни в хрущевке.

Его потолок.

Поворачиваю голову. Максим спит рядом — на боку, лицом ко мне, одна рука под подушкой, вторая вытянута в мою сторону. Словно даже во сне тянется ко мне.

И я смотрю.

Я просто смотрю на него, не отрываясь, словно пытаюсь запомнить каждую черточку. Каждую деталь этого момента. Потому что скоро все закончится.

Но сейчас — сейчас я могу просто смотреть. На его лицо, расслабленное во сне. На темные ресницы, которым позавидовала бы любая девушка. На губы — чуть приоткрытые, дышащие ровно и спокойно.

На шрам.

Свежий, темный шрам, пересекающий щеку от скулы до подбородка. Мой шрам. Потому что он получил его, защищая меня. Потому что он без колебаний бросился на тех гопников с ножом.

Ради меня.

Простыня сползла, обнажив его торс. И я снова смотрю — не могу не смотреть. На рельефные мышцы, загорелую кожу, татуировки, о существовании которых я не знала до вчерашнего вечера.

Вчерашний вечер.

Воспоминания накатывают волной — горячей, обжигающей. Как мы приехали сюда. Как я вошла в его квартиру — огромную, шикарную, пахнущую дорогим деревом и его парфюмом. Как он налил нам вина — красного, терпкого. Как мы стояли у панорамных окон и смотрели на ночную Москву.

Как он меня целовал.

Медленно, нежно, словно боясь спугнуть. Руки скользили по телу — осторожно, спрашивая разрешения на каждое прикосновение. И я давала это разрешение. Снова и снова.

Потом была спальня. Огромная кровать с белоснежным постельным бельем. Приглушенный свет. И мы.

Я помню каждую секунду. Как он раздевал меня — медленно, любуясь каждым открывшимся участком кожи. Как целовал — не только в губы, но и в шею, и в плечи, и… везде. Как смотрел на меня — с таким обожанием, что хотелось плакать.

Как он впервые назвал меня красивой.

Не просто красивой. Невероятно красивой. Самой красивой из всех, кого он видел. И я верила. Потому что в его глазах читалась правда. Чистая, неподдельная правда.

Я возбуждалась, я хотела его сама, хотела нашей близости, хотела, чтобы он был у меня первым. И он стал им. А я пьянела не от выпитого вина, а от его поцелуев, ласк, прикосновений, я кончила лишь от того, что он ласкал меня между ног, где я была вся мокрая.

Я ласкала и целовала его в ответ, сжимая в руке твердый член, а потом помогла надеть презерватив. Потом была боль — короткая, резкая. Максим замер и спросил, не хочу ли я остановиться. Я ответила «нет». Потому что хотела его. Всего, полностью, без остатка.

А дальше… дальше была нежность. Терпение. Забота о моем удовольствии больше, чем о своем собственном. Он учил меня — не словами, а прикосновениями, поцелуями, движениями. Показывал, что может быть между мужчиной и женщиной.

И это было прекрасно.

Это было так прекрасно, что я заплакала. Тихо, не от боли — от переполнявших меня чувств. А он целовал мои слезы и шептал, что я для него — все. Все.

Это слово звучало снова и снова. В перерывах между поцелуями, вздохами, моментами близости. «Ты для меня все». И я верила. Господи, как же я верила.

Но сейчас, в холодном свете раннего утра, лежа в его постели и глядя на спящего Максима Орловского, я понимаю правду. Это была ночь. Одна ночь.

Прекрасная, незабываемая, важная. Но всего лишь ночь. А утро — это возвращение в реальность. В мир, где мы с ним по-прежнему из разных вселенных.

Максим вздыхает во сне и переворачивается на спину. Его рука лежит на животе, и я вижу татуировку на запястье — дату, написанную римскими цифрами. Не знаю, что она означает. Не спросила вчера, не спрошу и сегодня.

Потому что «потом» не будет.

Эта мысль пронзает меня, как нож. Острая, безжалостная. Не будет. Потому что я не могу. Не могу стать частью его мира. Не могу превратиться в очередную девушку на его руке — красивую игрушку для развлечения.

А для него я именно такая.

Нет, может быть, сейчас он так не думает. Может быть, сейчас, в эйфории близости, он действительно верит, что я особенная. Что между нами что-то настоящее.

Но это пройдет.

Пройдет, как проходит любая влюбленность. Как выветривается запах духов. Как тает снег под весенним солнцем. И тогда он вспомнит, кто он такой. Наследник империи. Золотой мальчик Москвы. А я — простая девчонка с окраины.

И он уйдет к своим.

К блондинкам с обложек журналов. К девушкам из правильных семей. К тем, кто подходит ему по статусу, по деньгам, по мировоззрению. А я останусь с разбитым сердцем.

Нет. Нет. Этого не будет. Я не дам ему шанса бросить меня. Не дам ему возможности смотреть на меня свысока, когда он поймет, что я была для него просто очередным увлечением.

Я уйду сама. Сейчас. Пока он спит. Пока он не проснулся и не увидел меня — растрепанную, с засосами на шее. Пока он не понял, что совершил ошибку.

Я уйду и избавлю нас обоих от неловкости.

Медленно, стараясь не шуршать простынями, сползаю с кровати. Ноги касаются холодного паркета — дорогого, идеально отполированного. Как и все в этой квартире. Как и вся его жизнь.

Оглядываюсь. Максим не шевелится. Спит крепко, спокойно. Красивый. Такой красивый, что больно смотреть. Но я отворачиваюсь.

Собираю вещи. Джинсы валяются на кресле — он аккуратно повесил их туда вчера. Свитер — на спинке стула. Нижнее белье… краснею, находя его под кроватью. Как оно там оказалось?

Вспоминаю и краснею еще сильнее. Быстро одеваюсь, стараясь не смотреть на кровать. На простыни, хранящие наше тепло. На подушку, пахнущую его шампунем и моими волосами.

Не смотреть. Не вспоминать. Просто уйти.

Куртка — на полу в коридоре. Ботинки — у входной двери. Моя сумка — на столике. Дрожащими руками проверяю содержимое. Телефон, кошелек, ключи. Все на месте.

Подхожу к двери. Рука тянется к ручке. Еще немного — и я выйду. Спущусь на лифте. Выйду на улицу. Поймаю такси. Уеду. И все закончится.

Так будет лучше. Для нас обоих. Я сохраню воспоминания о прекрасной ночи. Он забудет меня через неделю-другую. Найдет кого-нибудь посимпатичнее.

А я… я справлюсь.

Как-нибудь справлюсь с этой болью в груди. С ощущением, что вырывают что-то важное. Наверное, сердце. Но оно и так уже не мое. Я отдала его ему прошлой ночью.

Поворачиваю ручку. Медленно, бесшумно. Дверь поддается. Еще чуть-чуть…

И тут меня хватают за плечи.

Сильно. Решительно.

Разворачивают, прижимают к груди — горячей, обнаженной. Знакомые руки обхватывают талию. Знакомый запах окутывает с головой. Максим.

— Думала незаметно смыться? — голос хриплый от сна, но в нем читается… что? Боль? Разочарование? Злость?

Не могу ответить. Стою, прижатая к его груди, и чувствую, как колотится его сердце. Так же быстро, как мое.

— Даша, — он разворачивает меня лицом к себе. Смотрит сверху вниз, и в его зеленых глазах столько эмоций, что хочется отвести взгляд. Но не могу. Не в силах.

— Ты правда думала, что я просто позволю тебе уйти? — продолжает он. — После вчерашнего?

Вчерашнее. Да, я именно так и думала. Думала, что для него это была обычная ночь. Еще одна девушка в длинном списке, еще одна детка. Ничего особенного.

— Макс, это было… — начинаю, но он перебивает.

— Прекрасно, — заканчивает за меня. — Это было прекрасно. Лучшее в моей жизни. И ты хотела просто взять и уйти?

Смотрю на него, не веря ушам. Лучшее в его жизни? У Максима Орловского, у которого, наверняка, были десятки женщин?

— Не смотри на меня так, — Макс проводит рукой по моей щеке. — Как будто не веришь. Это правда. Вся правда.

— Но я… я не… — слова путаются. — Мы из разных миров, Макс. Ты же сам это знаешь.

— Плевать на миры, — резко говорит. — Плевать на деньги, статус, все это дерьмо. Мне нужна только ты.

Сердце сжимается. Эти слова… они звучат так искренне. Так правдиво. Как будто он действительно в них верит.

— Сейчас ты так говоришь, — шепчу я. — А потом…

— Потом тоже буду говорить, — он прижимает меня еще крепче. — Завтра, послезавтра, через месяц, через год. Всегда.

— Ты не можешь этого обещать.

— Могу. И обещаю.

Максим наклоняется, прижимается лбом к моему. Мы стоим так — переплетенные, дышащие в унисон. И я чувствую, как рушатся мои стены. Те самые стены, которые я так старательно возводила.

— Я боюсь, — признаюсь шепотом. — Боюсь, что это временно. Что ты поймешь свою ошибку и…

— Единственная моя ошибка, — перебивает он, — это то, что я не встретил тебя раньше. Не сразу понял, что ты значишь. Но теперь я понял.

Целует меня. И что-то внутри меня ломается окончательно. Сопротивление. Оно рассыпается в прах под натиском его слов, его прикосновений, его искренности.

Может быть… может быть, стоит попробовать? Отстраняюсь, смотрю ему в глаза. Ищу ложь. Ищу признаки игры, манипуляции, фальши. Но вижу только одно.

Правду. Он говорит правду. Максим Орловский, мажор и наследник империи, действительно считает меня важной. Самой важной.

— Останься, — шепчет он. — Пожалуйста. Останься со мной. Хотя бы на завтрак.

Завтрак. Такая простая, обыденная вещь. А звучит как обещание вечности.

— Я приготовлю, — продолжает Максим, улыбаясь. — Омлет, тосты, кофе. Все, что захочешь. Сегодня суббота, можно пропустить пары.

— Ты умеешь готовить? — удивляюсь.

— Нет, — честно признается. — Но ради тебя я научусь. Прямо сейчас. Методом проб и ошибок.

И я смеюсь. Смеюсь сквозь слезы. Потому что это так по-максимовски — обещать невозможное и искренне верить, что справишься.

— Ладно, — сдаюсь. — Останусь. На завтрак.

Его лицо озаряется улыбкой — такой яркой, что хочется зажмуриться.

— На завтрак, — повторяет он. — А потом на обед. На ужин. На всю жизнь.

На всю жизнь.

Эти слова должны пугать. Должны заставлять бежать без оглядки. Но они не пугают. Наоборот. Они согревают.

Максим снова обнимает меня, прижимает к себе. И я отвечаю ему взаимностью — обвиваю руками его шею и прижимаюсь всем телом.

И чувствую.

Я чувствую его тепло, его силу, его любовь. Да, любовь. Потому что это не может быть чем-то другим. То, что заставляет его просыпаться на рассвете и не отпускать меня. То, что звучит в каждом его слове.

Это любовь.

И, может быть, я тоже его люблю. Не «может быть» — точно люблю. Безнадежно, безумно, вопреки всему.

И это самое страшное и самое прекрасное чувство на свете.

— Пойдем, — Максим берет меня за руку. — Я правда хочу накормить тебя завтраком. Даже если в процессе спалю кухню.

— Обещаю помочь, — улыбаюсь сквозь слезы. — Но нужно позвонить бабули, она волнуется.

И мы идем. Рука об руку. К его кухне, к завтраку, к будущему. К нашему будущему. Которое, возможно, окажется не таким уж невозможным, как я думала.