Глава 29

«Ох и дура же ты, Маруська. Ох и дура».

Ну почему они меня все так называют? Может и правда я - дура? Замираю. Лоб начинает пульсировать - в такт слову «дура». Или в такт тому, о чем я так старательно запретила себе думать.

- Ерунда, - выдавливаю. Голос хриплый, но я выжимаю из него ровность. - Никакой любви. Просто… устала. Тяжело. Одной. А он был рядом. Как друг. Или… как человек, который оказался в нужном месте в нужный час. Профессиональная солидарность.

Катя смотрит на меня. Не моргает. Поправляет край моего одеяла - медленно, аккуратно.

- Друзей не ревнуют, - тихо.

Пальцы сами сминают простыню. Ткань хрустит. Я разжимаю. Вдыхаю. Выдыхаю.

- Не ревнуют, - повторяет она спокойно, как очевидный факт.

- Может я просто... собственница по натуре.

- Угу. - Катя берет из пакета яблоко. Откусывает. - Помнишь как Антон стал встречаться с Ленкой Тувыкиной.

- Ну.

- А ты Антона считала своим лучшим другом.

- И что?

- Что-что, - вздыхает. - Ты Антона ревновала?

- Нет, но…

- Вот именно, - перебивает.

Я молчу. Катя жует яблоко. Смотрит на меня. В ее взгляде - терпение человека, который знает правильный ответ и ждет, когда собеседник сам до него дойдет.

- Но даже если…, - начинаю я. – То какой смысл? У него есть другая.

- Ты видела их один раз через щель в двери.

- Она держала его за руку!

- Люди держатся за руки, - катя откусывает еще. - Я держала за руку Петьку Морозова когда мы были на экскурсии в седьмом классе. Я была в него влюблена?

- Может и да.

- Нет, - она смотрит на меня. - Я просто боялась потеряться в Третьяковке.

Я фыркаю. Не хочу - само.

- Но.... Василий сказал - подруга. И что она была у него дома. Весь день.

- «Любимая женщина» и «подруга» - это разные слова.

- Люди говорят «подруга», когда не хотят лезть в чужую личную жизнь!

- Или когда это правда подруга.

Я поджимаю губы. Катя доедает яблоко. Кидает огрызок в мусорное ведро - точно в цель.

- Хорошо, - говорит она. - Давай по порядку. Велехов. Плюсы и минусы. Давай, маркетолог, анализируй.

- Зачем.

- Давай-давай. Устроим брейн-шторм. Так это, кажется, у вас называется?

- Угу… Ну хорошо. Минусы. Молчит. Смотрит так, будто сканирует. И сейчас. И раньше… ну когда у нас типа «было»… Никаких цветов, ресторанов. Потрахались и разбежались. И в моменте – хорошо. А потом… потом холод.

- Плюсы?

- Он заботится, поддерживает. Просто делает и отходит. Не ждет спасибо. А еще… Он защищает. С Лешкой тогда. С Борковым. И вообще. И…

- И?

- И… он смотрел на лягушку. Потому что племянник попросил, - смеюсь. - Представляешь? Велехов. Девелопер. Миллиарды. А сидит, пялится на земноводное из Краснодара. И не потому что надо. А потому что хочет.

- Значит, не скучный.

- Я не сказала, что он скучный. Я сказала - холодный.

- Холодный? Ну да. Холодные делают чай, орут на бывших и привозят в клинику, где лечат как в сериалах про богатых и здоровых. Может он не холодный, а просто другой?

Я отворачиваюсь к окну. Там темно. Отражение в стекле: я, бледная, с пластырем на лбу, в больничной сорочке, которая пахнет стиральным порошком. В висках - пульс. Мой. И где-то глубоко внутри - другой. Быстрее. Торопливый. Живой.

«Он другой. Он просто другой».

«Но у него есть девушка».

«А ты - сотрудник. Бывший партнер по сделке. Беременная от другого».

- Неважно, - шепчу. - У него своя жизнь. У меня - моя. Я… справлюсь. Как всегда.

- Ты моя хорошая, - она протягивает руку, кладет на мою, слегка сжимаяет.

- Кать.

- Что.

- Я не знаю, что делать.

- Да, - говорит она. - Но это не сейчас. Сейчас ты отдыхаешь. Голова болит?

- Немного.

- Тогда спи, - она встает. Поправляет мое одеяло - машинально, как детям, наверное, поправляет. - Я посижу еще немного. Потом поеду - дети.

- Езжай сейчас, - говорю я. - Правда. Все хорошо.

Она смотрит на меня. Потом кивает.

- Позвони утром, - говорит она.

- Позвоню.

Она уходит. Дверь закрывается. Я лежу одна в тихой палате. То, что я сама себе запретила трогать, обернула в «сделку», замотала в «профессионализм», запихала в ящик «мне не нужны ни ты, ни твой ребенок», называется «влюбилась».

«Нет».

«Это не «как друг», Маруська».

«Заткнись, Катька».

«Я уже ушла».

Я закрываю глаза. Темнота забирает меня мягко. Без сопротивления.

Просыпаюсь от шагов. Свет в коридоре. Дверь приоткрыта. Входит врач.

- Доброе утро, Маруся. Как спалось? Как себя чувствуете? Голова болит?

- Нормально, - бормочу. Голос сонный. - Голова… меньше.

Она подходит. Смотрит зрачки фонариком. Щупает лоб. Записывает что-то в планшет.

- Сотрясение легкой степени. Тошнота есть? Головокружение?

- Нет.

- Отлично. Сейчас сделаем контрольное УЗИ. И если все чисто - поедете домой. Покой. Никаких стрессов. Никаких компьютеров. Пить, спать, гулять. По крайней мере пару суток. Понятно?

- Понятно.

Через двадцать минут - кабинет УЗИ. Гель, холод на коже. Только теперь не страшно. Интересно. Как будто ждешь письма, которое уже в пути. Врач водит датчиком. Молчит. Потом улыбается. Нажимает кнопку.

- Вот он.

Звук. Быстрый. Четкий. Как птичий стук. Как маленькие ножки по полу. Как метроном, который отсчитывает не секунды, а жизнь.

- Все хорошо, - говорит врач. - Сердце бьется ритмично. Развитие по сроку. Матка в тонусе не приходит. Вы молодец, мамочка. Отдыхайте. Берегите себя.

Я лежу. Слушаю. И внутри - облегчение. Глубокое. Тихое. Слез нет. Только тепло, которое расползается по ребрам.

«Спасибо».

«Господи, спасибо».

Возвращаюсь в палату. Заходит медсестра, говорит, что через час можно будет поехать домой. Документы только оформить и подписать. Киваю. Она выходит.

«Маме наверное надо позвонить? Чтобы вещи привезла…».

Беру телефон. И тут - стук в дверь.

- Можно?

Василий.

- Маруся, доброе утро, - улыбается. - Ну ты как?

- Хорошо, спасибо. А вы?

- Да я-то что, - машет рукой. – Хотя испугался знатно, когда все это увидел. Ну что, собирайся и поедем? Ох, - хлопает себя рукой по лбу, - Я ж сумку в машине оставил.

- Сумку?

- Да там одежда твоя из чемодана. Сейчас принесу.

Он разворачивается и исчезает за дверью.

Пять минут и я уже одеваюсь. Джинсы. Свитер. Кроссовки. Лоб все еще ноет, но голова ясная. Тело ломит, но терпимо. Пальцы сами ищут застежку, шнурки, молнию. Мышечная память. Беру сумку. Выхожу.

- Ну что, поехали? – Василий стоит у двери.

- Документы только подпишу, врач просила. И едем.

В машине прохладно. Как-то быстро осень наступила. Только был жаркий август, а теперь уже почти холодно. Василий включает печку. Машина трогается. Я откидываю голову на подголовник. Закрываю глаза.

«Домой».

В голове сначала пусто. Только шум шин. Тепло от печки. Пульс в висках. Потом появляются мысли. О Леше и букете. И как он орал про тест на отцовство. О Русе и как он стоял у окна и сжимал кулаки. А потом сказал «ты дура». О Кате.

«Ты влюбилась».

«Нет».

Просто благодарность. Просто усталость. Просто гормоны. Просто безопасная база, которая вдруг оказалась под рукой.

«А почему тогда щемит, когда он уходит?»

«А почему тогда помню, как пахнет его футболка?»

«А почему тогда…»

Мы едем. Сколько – не знаю. Вроде долго, а вроде и нет. Наконец машина замедляется. Открываю глаза. Сосны. Забор. Ворота. Дом между деревьями. Василий подъезжает к крыльцу, глушит двигатель, поворачивается ко мне.

- Приехали.

Я смотрю на него. Потом на дом. Потом снова на него.

- Но…, - начинаю я, - Почему сюда?

- А куда? - Василий таращится. - Руслан Андреевич сказал к нему.

Я сижу. Не двигаюсь. Руки на коленях. Сумка у ног.

«Зачем он это сделал?»