Глава 13

* * *

МИЛАНА

Данил повёл меня внутрь конного клуба, его рука лежала на моей спине, направляя.

Воздух здесь пах иначе — сеном, деревом, чистотой, а ещё живым и диким.

Этим воздухом дышалось полной грудью.

Тяжёлые двери главного корпуса открылись, и перед нами возник мужчина.

Строгий, в безупречном костюме для верховой езды, с лицом, будто высеченным из гранита.

Но когда он увидел Данила, в его глазах мелькнуло что-то… не улыбка, но признание.

— Борис Михайлович, — кивнул ему Данил, протягивая руку.

Рукопожатие у них было крепким, мужским, без лишних слов.

Видно, они уважали друг друга.

— Милана, это директор клуба, Борис Михайлович, — Данил слегка подтолкнул меня вперед. — Он сейчас покажет нам кое-кого волшебного.

Потом он снова взглянул на директора, и его взгляд стал более официальным, но в нём всё равно читалась та властность, которая была его второй натурой.

— А это Милана Светлова, моя девушка.

И мой мир замер.

Вернее, замерла я.

Слова ударили по мне, как удар током, но не болезненный, а ослепляющий.

«Моя девушка».

Эти слова прозвучали так просто, так естественно, как будто это был давно установленный факт, а не то, что случилось между нами… когда?

Вчера?

Сегодня утром?

Это было заявление, факт.

И от осознания этого факта внутри меня что-то перевернулось, расправилось и запело.

Борис Михайлович лишь кивнул мне.

— Пойдёмте.

И мы пошли.

Но я не шла, я парила.

Все звуки — стук копыт вдалеке, щебет птиц, голос Данила, что-то говорившего директору, — доносились до меня приглушённо.

Внутри меня бушевал ураган эмоций.

«Он назвал меня своей девушкой…» — повторяла я про себя.

Причём сказал это с такой уверенностью, что у меня не возникло ни тени сомнения, он так реально думал.

Впервые в жизни я не была «странной и жуткой Светловой», не была приложением к семье, не была одинокой девочкой с проклятым даром.

Я была чьей-то.

Его.

И от этого знания в моей душе, такой одинокой и заледеневшей доселе, разлилось тёплое, густое, сладчайшее счастье.

Оно было таким интенсивным, таким новым, что у меня к горлу подступили предательские слёзы.

Я едва сдержала их, просто стиснув зубы.

Мне хотелось обнять его, прижаться, закричать от радости.

Но я сжала руки в кулаки, пытаясь сохранить хоть видимость спокойствия.

— Этого ахалтекинца ещё никто из посторонних не видел, — голос Бориса Михайловича вернул меня к реальности.

Мы шли по брусчатой дорожке для людей, а вокруг были идеальные песчаные лужайки, белые ограды, и всё дышало таким спокойным, аристократическим порядком, что мой студенческий мир казался здесь грубым и чужим.

Я слышала слово «ахалтекинец», но оно ничего мне не говорило.

Лошадь и ладно.

Я любила их абстрактно, как часть красивой картинки природы.

Но я была готова восхищаться чем угодно, лишь бы это восхищение разделял и он.

Лишь бы этот день продолжался бесконечно.

Мы подошли к отдельному, самому дальнему деннику.

Он был больше других, с высокими дверями.

Борис Михайлович что-то сказал конюху, и тот осторожно открыл засов.

И тут вывели… его.

И мой рот непроизвольно раскрылся от удивления и восхищения.

Это была не лошадь.

Это воистину было видение.

Существо из мифа или сна.

Он стоял в луче света его тело, грива, хвост… они переливались.

Это был цвет бело-золотого и одновременно серебристо-розового перламутра.

Каждый мускул под тонкой, словно атласной кожей был виден, создавая скульптурное, невероятно изящное тело.

Шея — длинная, лебединая, с изгибом, достойным древнегреческого художника.

Грива и хвост струились, как водопад.

Но самое поразительное были глаза.

Огромные, тёмные, чёрные, с невероятной, разумной глубиной.

В них не было страха, только спокойное, царственное любопытство.

Этот конь был совершенством.

Дикой, необузданной грацией, заключённой в идеальные формы.

Я просто замерла, забыв дышать.

Это была красота, от которой сердце останавливалось.

Красота, которая не имела ничего общего с миром асфальта, машин и университетских коридоров.

И Данил привёл меня именно к этому прекрасному существу.

Показал мне его.

И я как человек, изучающий искусство, не просто оценила… Это тронуло меня до глубины души и и сердца.

Я медленно повернула к Даниле голову.

Он смотрел не на лошадь.

Он смотрел на меня.

На моё лицо, на котором, я знала, отражалось чистое, неподдельное изумление и восторг.

И в его глазах, в этих серых, обычно таких суровых глазах, я увидела отражение того же самого.

Нежность и удовлетворение.

И что-то такое глубокое и печальное, что заставило моё сердце сжаться уже от другой, непонятной боли.

В этот момент я поняла не только то, как сильно он может радовать.

Но и как сильно, до боли, я уже успела в него влюбиться.

И как страшно теперь было это чувство потерять.

Борис Михайлович рассказал о породе, о родословной, о её ценности.

Слова «ахалтекинец», «изабелловая масть», «самая редкая и дорогая» пролетали мимо моих ушей.

Я смотрела только на него.

На это дивное создание, которое дышало, двигалось, и каждый его жест был воплощённой поэзией.

— Боже мой… — выдохнула я, когда Борис Михайлович замолчал. — Он… ох, слово «прекрасен» для него слишком простое. Оно не описывает его красоты… Нет такого слова, чтобы выразить моё восхищение этим гордым зверем.

Я говорила искренне.

В моём мире, полном тёмных видений и боли, такой чистой, незамутненной красоты не существовало.

Она была лекарством.

Бальзамом на мою израненную душу.

Нас проводили к просторному загону с мягким песком.

Конюх, ловкий и тихий парень, вывел коня.

И началось представление.

Конь не просто бегал. Он будто парил.

Его ноги едва касались земли, создавая иллюзию полёта.

Каждый шаг был взмахом невидимого крыла.

Мускулы играли под переливающейся кожей, грива развевалась золотисто-серебристым шлейфом.

Он был силой и грацией, воплощёнными в одном существе.

— Всё так и есть, — согласился Борис Михайлович, и в его строгом голосе я услышала оттенок гордости. — Сейчас он немного побегает, потом можно будет покормить его яблоками. Он их очень любит.

Кормить его?

Самим?

Моё сердце едва не выпрыгнуло из груди.

Я чуть не захлопала в ладоши, как маленькая девочка, но в последний момент сдержалась, чтобы не выдать всей бури восторга.

Данил стоял рядом, и я почувствовала его взгляд на себе.

Он смотрел на меня с той странной, мягкой улыбкой, что появлялась у него сегодня всё чаще.

— Тебе понравился этот коняка? — спросил он, и в его голосе не было насмешки. Была просто радость от того, что ему удалось меня удивить.

— Ты шутишь⁈ — рассмеялась я, и смех был лёгким, воздушным, как пух одуванчика. — Я не ожидала, что такие «коняки» вообще существуют! Он будто из сказки вышел! Дан, спасибо тебе за это чудо! Спасибо, что привёз меня сюда!

Имя сорвалось с моих губ само собой.

Короткое, интимное.

Как будто мы были знакомы сто лет.

Он замер.

— Как ты меня назвала?

Я напряглась, осознав свою дерзость.

Кто я такая, чтобы сокращать его?

Он — Данил Белов. Шрам…

— Э-э-м… Прости, это вышло непроизвольно, на эмоциях и… — я залепетала, чувствуя, как горят щеки.

Но он не дал мне договорить.

Наклонился и поцеловал меня.

Нежно, быстро, но так, что всё моё нутро вздрогнуло от этого прикосновения.

Его губы были тёплыми, а вкус все тем же, мужским и терпким, но вкусным.

— Всё хорошо, — прошептал он, отрываясь, и его глаза смотрели прямо в мои. — Мне нравится. Только тебе можно.

— Спасибо… — прошептала я, и в этом слове было больше, чем благодарность за разрешение.

Это была благодарность за этот день. За этот момент.

Глядя на скачущего коня, и чувствуя руку Данила на своей талии, я вдруг осознала всю глубину того, что со мной происходило.

Мне было по-настоящему хорошо. Легко. Беззаботно.

У меня не было этого. Никогда.

Моё детство и юность были вычерчены по линейке страха и одиночества.

Не было походов в зоопарк или парк аттракционов, где можно кричать от восторга.

Не было велосипедных прогулок с родителями.

Не было даже глупых, но таких важных разговоров «ни о чём» за ужином.

Были холодные, сухие фразы: «Милана, не выдумывай». «Милана, не позорь нас».

Были белые палаты с зарешёченными окнами, где учили «не видеть то, чего нет».

Были взгляды сестры, полные непонимания и брезгливости.

Я выросла, минуя фазу детства.

Я сразу стала странной, одинокой взрослой в теле ребёнка.

А потом и в теле девушки.

И сейчас, здесь, рядом с этим дерзким, опасным парнем, который почему-то смотрел на меня так, будто я была самым ценным сокровищем, я навёрстывала упущенное.

Я испытывала тот самый, чистый, детский восторг.

От красоты, неожиданности.

От простого счастья быть желанной и нужной.

Я была готова плакать от этой нахлынувшей, незнакомой и такой сладкой радости.

Я взяла руку Данила, которая лежала на моём боку, и переплела с ним свои пальцы, прижала его ладонь к своим губам. Он сжал мою руку в ответ.

И в эту секунду я поклялась себе, что буду цепляться за это чувство, за этого человека и эту новую, хрупкую реальность изо всех сил.

Даже если где-то впереди меня ждала его чёрная аура и холод асфальта.

Прямо сейчас было светло.

И я позволяла себе в этом свету купаться.

Иногда зверь внутри хочет поиграть с добычей, насладиться каждой секундой её наивного доверия, прежде чем вонзить клыки. И это делает его в тысячу раз опаснее…

* * *

ДАНИЛ

Как же она смеялась.

Звонко, беззаботно, глядя на этого дурацкого перламутрового коня.

Звук её смеха бил по моим нервам острее, чем рёв мотоцикла.

Он был чистым. Незамутнённым.

Таким, каким смех, наверное, должен быть у тех, кто не видел, как горит их сестра.

У тех, кого никто не называл убийцей.

И каждый её смешок, каждый восторженный вздох был плетью по моей совести.

Потому что я уже прокручивал в голове финал этой красивой сказки.

Но тёмная, извилистая часть моей души, та самая, что дала мне прозвище, не думала о финале.

Она жила настоящим.

А в настоящем была она. Милана.

С разгоревшимися щеками и сияющими, как два осколка невозможного бирюзового цвета, глазами.

И мой внутренний хищник просыпался.

Не тот, что рычал в драке.

Другой. Более опасный. Более изощрённый.

Он чуял добычу.

О, нет, не просто добычу, а сладкий трофей.

Молодую, сочную, пахнущую невинностью и этими дурацкими сахарными булочками.

И он хотел её.

Не просто хотел.

Жаждал с такой животной, всепоглощающей силой, что у меня сводило живот.

Я смотрел, как она тянется к яблоку для коня, как её пальцы, тонкие и изящные, дрожат от волнения.

И представлял, как эти пальцы будут цепляться за мои плечи.

Как её ногти впиваются мне в спину.

Как она будет звать меня тем самым коротким, интимным «Дан», но уже не от восторга, а от страсти, захлёбываясь между поцелуями.

Мне хотелось схватить её прямо здесь.

Прижать к ограде загона, ощутить, как всё её хрупкое тело приходит в трепет от моего прикосновения.

Заглушить её смех своим ртом.

Заставить её глаза потемнеть не от удивления, а от желания.

Сорвать с неё эту дурацкую куртку и тонкий свитер, обнажив кожу, которую ещё никто не видел.

Не просто обладать ею.

Я хотел пометить её. Зубами. Губами.

Каждым сантиметром своего тела.

Чтобы даже запах мой въелся в неё навсегда.

Чтобы она была моей не только на словах, сказанных для директора клуба.

А на клеточном уровне.

Чтобы она просыпалась и засыпала с памятью о моих руках на её бёдрах, о моём весе на ней, о моём члене внутри, заполняющем её, растягивающем её невинность, делающем её женщиной.

Моей женщиной.

«Только тебе можно», — сказал я про это дурацкое сокращение имени.

И это была правда.

Потому что, когда она говорила «Дан», что-то в моей чёрной, сгоревшей душе щемило и тянулось к этому звуку, как к единственному источнику света в кромешной тьме.

Да, я конченый ублюдок. Псих.

Я строил ей воздушные замки из этого дня, зная, что скоро сам взорву их динамитом жестокой правды.

Ласкал её взглядом, представляя, как буду ласкать своим телом, зная, что после этого ласки превратятся в пытку — для неё.

Но остановиться я уже не мог.

Эта игра зашла слишком далеко.

Этот спор втянул в себя не только её, но и меня.

Я был и охотником, и пойманным в собственную ловушку зверем.

Её радость была наркотиком.

Её доверие — самым горьким и самым сладким ядом, который я когда-либо пробовал.

И когда она взяла мою руку и прижала её к себе, переплетя пальцы, мой зверь внутри взвыл от триумфа и нетерпения.

Она сама тянулась ко мне.

Сама подставлялась под удар.

Я сжал её пальцы в ответ, чувствуя под своей грубой кожей её хрупкие косточки.

Скоро, шептал внутренний голос.

Темнота во мне потирала лапы в предвкушении.

Она думала, что я дарю ей день чудес.

А я готовил для неё самый изощренный ад, который начнётся с наслаждения и закончится полным разрушением.

И самое поганое было в том, что часть меня, та самая, которую щемило при слове «Дан», уже ненавидела себя за этот план.

Но ненависть была знакомой и привычной.

А эта новая, щемящая боль от мысли причинить ей зло — была нетерпимой.

Поэтому я глушил её.

Глушил образами её тела подо мной.

Её стонов и слёз, которые позже станут слезами разочарования и боли, а не страсти.

Я был в ловушке.

И тащил Милану туда же.

И чем ярче она сияла сегодня, тем страшнее и неотвратимее становилась тьма будущего.