Глава 15

Хищник, который начинает жалеть свою добычу, — уже не хищник. Он становится заложником. И это самый опасный вид плена…

* * *

ДАНИЛ

Она в моём логове, на моей территории. Снова.

Доверчивая, сияющая, пахнущая вином и собственным возбуждением.

Она понятия не имеет, в какое адское противоречие она меня ввергла.

Она видит только блестящую обертку — романтический ужин, красивого парня, страсть.

Не видит бомбы замедленного действия, привязанной к моей душе.

Я смотрел на неё и пожирал глазами.

В прихожей я снял с неё эту дурацкую куртку.

Присел и сам разул её, чувствуя под пальцами тонкость её лодыжек.

Потом сорвал с себя собственную одежду — резко, почти агрессивно, потому что терпение лопнуло.

Ткань чуть ли не рвалась под дрожащими пальцами.

Обувь отброшена в сторону.

Она хихикнула.

Легко, смущённо.

Думает, это от нетерпения.

Не знает, что это ярость.

Ярость на себя и на свою слабость.

На то, что я позволил этому зайти так далеко.

Мой член был твёрдый, болезненно налитый кровью, буквально рвался из-под джинсовой ткани.

Член хотел её.

Я уже рисовал картины: как разорву её невинность, как погружусь в её тесноту, как она будет кричать моё имя.

Но где-то там, в глубине, под этим животным рёвом, шевелилось что-то, что сжимало горло при мысли причинить ей боль.

Поднял её на руки, она такая лёгкая, как пушинка…

Отнёс в спальню.

Она обвила меня ногами, и этот жест доверия прожигал меня, как раскалённое железо.

Осторожно опустил её на кровать.

Милана слишком доверчиво смотрела на меня снизу вверх.

Я сорвал с себя почти всю одежду. Остались одни боксеры.

Её улыбка медленно сошла с лица.

Её глаза… Боже, её глаза.

Они горели чистым, неподдельным, пожирающим желанием.

Она смотрела на меня так, будто я не монстр.

Будто я… желанный.

Даже сейчас, когда я стоял над ней, голый, со шрамами на виду, с членом, который показывал все мои намерения, она смотрела на меня с восхищением.

Она видела всё.

Мою тёмную, грешную душу.

И вместо того чтобы отвернуться, она тянулась ко мне.

Хотела меня даже таким.

Эта мысль сводила с ума, разрывала меня на части.

Я сорвал с себя последнюю преграду.

Воздух коснулся горячей кожи, и я видел, как её взгляд опускается на мой член.

Она сглотнула, её щеки запылали румянцем смущения и… интереса.

Мне нравился этот румянец.

Мне нравилось, что я могу заставить её вот так краснеть.

— Дан… — прошептала она, и моё имя на её губах звучало, и как приговор, и как спасение.

— Иди сюда, детка… — мой голос был хриплый, зловещий.

Милана инстинктивно отползла на кровати, и во мне вспыхнул тёмный азарт.

Охота.

Схватил её за лодыжку, стянул носок.

Её кожа под моими пальцами шелковистая и горячая.

Она вздрогнула, но не вырывалась.

Притянул её к себе по кровати, пока она не оказалась прямо подо мной.

Её дыхание было сбивчиво, глаза широко раскрыты.

— Возьми его в ладошки, Милана… — приказал я, и в моём голосе звучала дрожь, которую я не мог скрыть. — Коснись меня…

Она замерла на секунду.

Потом её рука, дрожащая и нерешительная, потянулась…

Её тонкие, горячие пальчики коснулись меня, сжали.

Это был ад и рай.

Мир взорвался белым светом.

Грубый стон вырвался из моей груди, непроизвольный, звериный.

Её лёгкое прикосновение… оно прожгло все мои защиты, все внутренние стены.

Она держала в руке не просто мой член.

Она держала в руке всю мою боль, ярость, всю мою нужду.

И делала это так нежно, будто это что-то ценное.

Я запрокинул голову, стискивая зубы, чувствуя, как по мне пробегает судорога наслаждения.

Хочу больше.

Хочу, чтобы эти пальцы двигались.

Хочу, чтобы её губы…

Но сильнее этого животного желания вдруг поднялась другая, чудовищная мысль.

«Я не хочу её ломать…»

Милана… такая доверчивая. Наивная. Светлая.

И я, грязный, обожжённый изнутри, стоял на пороге того, чтобы втоптать этот свет в грязь.

Ради спора и доказательства какой-то дурацкой победы над самим собой.

Её пальцы неумело двигались, и от каждого движения по мне бежала волна огня.

Она смотрела на меня снизу вверх, с таким смешанным выражением страха, любопытства и желания, что сердце в груди билось с такой силой, будто хотело вырваться и отдаться ей навсегда.

Я наклонился, покрывая её тело своим, чувствуя, как её грудь прижимается к моей через тонкую ткань свитера.

— Милана… — прорычал ей в губы, уже теряя контроль. — Ты не представляешь… что ты со мной делаешь…

И поцеловал её.

Грубо, властно, вкладывая в этот поцелуй всю свою тёмную, грешную страсть и всю свою отчаянную, предательскую нежность.

В этот момент, в плену её прикосновения и взгляда, я почти готов забыть про спор.

Почти готов был поверить, что эта ночь может быть не концом, а началом чего-то настоящего.

И именно это делало меня в тысячу раз более опасным для неё.

Потому что если я сорвусь сейчас, то сорвусь не в роли циничного соблазнителя, а в роли того, кто действительно хочет её.

По-настоящему.

А потом утром мне придется посмотреть ей в глаза и показать, как низко я могу пасть.

Но и остановиться я был не силах…

И я раздел её.

Не срывал одежду, а медленно, почти с благоговением стягивал с неё эту преграду.

Её кожа была как шёлк, оживший под моими пальцами.

Гладкий, тёплый, пахнущий этими сладкими булочками с сахарной пудрой.

Каждое прикосновение прожигало мне мозг, отправляя в член новые порции адреналина и крови.

Он стоял колом, пульсируя так сильно, что казалось, сейчас лопнет.

Я взял её груди в ладони.

Они были небольшими, идеально помещались в мои руки, с твёрдыми, тёмно-розовыми сосками.

Я склонился и поцеловал одну. Нежно.

Потом другую.

И взял сосок в рот, лаская языком, и когда он затвердел, я пососал, слегка прикусив.

Её тело выгнулось, и с её губ вырвался низкий, сдавленный стон.

— Дани-и-ил…

Она произнесла моё имя так, будто я был её спасением.

Как будто в нём не было крови и пепла.

Этот звук ударил прямо в сердце, пробив ещё одну брешь в ледяной крепости.

Я чуть не кончил прямо сейчас, просто от этого стона.

Но я сдержался.

Сжал зубы до хруста.

Мой внутренний зверь, жадный и беспощадный, требовал большего.

Нежности уже было недостаточно.

Я хотел пометить её.

Опустил губы на её живот, оставляя не поцелуи, а клейма.

Красные, влажные пятна на её безупречной коже.

Мои пальцы впились в её бедра, оставляя следы, которые завтра станут синяками.

Я хотел, чтобы она помнила, кто её взял.

Кто её имел.

И Милана… ей нравилось.

Её тело не замирало в страхе, а извивалось под моими прикосновениями, отвечая на каждую мою грубость ещё более жарким стоном.

Каждый её звук, каждое движение было вызовом.

Я развел её ноги, длинные, совершенные и замер.

Она была открыта для меня. Вся.

И там, в самом центре её, блестела влага.

Она сочилась для меня, готовая.

Я вдохнул её запах — чистый, мускусный, животный.

И прикрыл глаза, чувствуя, как сознание уплывает.

Мой член рвался туда, в эту влажную, горячую щель, как будто это было его единственным предназначением в жизни.

— Как же я хочу тебя, сладкая… — мой голос был не моим, хриплым, разорванным от страсти.

Она посмотрела на меня, её глаза были мутными от желания, губы приоткрыты.

— Возьми меня, Дан… — прошептала она, и это было не приглашение, а мольба. — Сделай меня своей…

СВОЕЙ…

Слово вонзилось в меня, как раскалённый нож.

Оно было всем, чего я хотел, и всем, чего я боялся.

Потому что если я сделаю её своей сейчас, по-настоящему, то как я посмотрю ей в глаза потом, когда она узнает правду?

Но я уже не мог думать.

Похоть взяла надо мной верх.

— Ты — моя, Милана, — прохрипел я, и в этих словах было обречённое признание. — Вся моя, детка.

Я навёл член к её входу.

Провёл им по её влаге, смазывая себя её соками.

Её тело содрогнулось и я встретил её взгляд, полный доверия, отдачи, любви, чёрт бы её побрал, и начал входить.

Медленно.

Мучительно медленно, потому что она была тугая.

Её тело сопротивлялось, сжималось вокруг меня, и я чувствовал тонкую плёнку её невинности.

И в этот миг я возненавидел себя так, как никогда раньше.

— Расслабься, — прошипел я, больше себе, чем ей, чувствуя, как пот стекает по вискам.

Она кивнула, закусив губу, и попыталась расслабиться.

Я придвинулся ещё на сантиметр. Ещё И потом… преграда поддалась.

Она вскрикнула коротко, резко, от боли.

Её ногти впились мне в плечи.

А я…

Я замер.

Погруженный в неё по самые яйца.

Это было…

Всё.

Весь мир сузился до этой точки соединения.

Блаженство, острое, как лезвие, и сладкое, как сама смерть, хлынуло на меня, затопив все мысли, сомнения, всю черноту.

— О-о-ор-р-р… — из моей груди вырвался рык, полный триумфа, боли и какой-то невыносимой нежности.

Я был внутри неё.

Она была моей.

И в этот миг, в этой пылающей точке реальности, не было никакого спора.

Не было прошлого и будущего.

Была только она, её тело, обнимающее моё.

И я замер, погруженный в неё до конца.

Её тело сжалось вокруг меня горячим, влажным тисками, и она дышала коротко, прерывисто, с глазами, полными слёз от боли и чего-то ещё.

Я чувствовал, как её сердцебиение отдается в моём члене.

Это было пыткой и благословением.

Поцеловал её глаза, собрал слёзы…

И начал двигаться, очень медленно и осторожно.

Каждый толчок был выверен, сдержан силой воли, которая трещала по швам.

Внутри меня рвался на волю дикий монстр, который требовал взять, захватить, трахнуть её так, чтобы она забыла своё имя.

Но что-то другое, что-то новое и хрупкое, кричало: «Осторожно. Она твоя. Не сломай».

— Дан… — её голос был тихим, полным доверия. — Не бойся…

Милана расслабилась подо мной, и её тело начало отвечать.

Сначала неуверенно, потом всё смелее.

Она выгнула спину, встретив мой следующий толчок, и тихий стон вырвался с её губ, от наслаждения.

— Да… вот так… — прошептал я, чувствуя, как безумие накрывает с головой.

Её стоны стали громче, мелодичнее.

Она повторяла моё имя, как мантру: «Дан… Дан… ещё…»

И я давал ей ещё.

С каждым движением я терял контроль.

Осторожность улетучивалась, сменяясь всепоглощающей, животной потребностью.

Я нарастил темп.

Теперь я не просто входил в неё, я врезался.

Каждый толчок был попыткой пробиться глубже, слиться с ней воедино, раствориться в этой жгучей, сладкой плоти.

И я понял, что чувствовал падший ангел, когда его крылья горели, а он летел вниз.

Это была свобода.

Головокружительная, запретная, оплаченная потерей небес.

Это была радость от падения.

И горечь от знания, что назад пути нет.

Потому что я вошел в неё не только телом.

Я отдал ей часть той дьявольской, сгоревшей души, что пряталась под шрамами.

И теперь она принадлежала ей.

А я был конченым мудаком, который должен был всё это разрушить.

Чтобы заглушить эту мысль, я наклонился и поймал её губы своими.

Я пил из её рта всё — её дыхание, стоны, её сладкий вкус.

Её ноги обвились вокруг моих бёдер, её пятки впились мне в спину, подтягивая меня ещё глубже.

Милана была всюду.

Её запах, звуки, её тело, обжигающее изнутри.

Мой мир сузился до ритма наших тел, до влажного шума трения, до её взгляда, полного такого невиданного доверия, что от него хотелось кричать.

И вот оно начало подкрадываться, неумолимое, всесокрушающее окончание этого древнего танца.

По позвоночнику побежала горячая, жидкая молния, собираясь где-то в основании черепа.

Я попытался сдержаться, оттянуть этот момент, продлить его, но она сжалась вокруг меня особенно сильно, и её голос сорвался на высокий, надрывный крик.

— ДА-А-АН!

Это было последней каплей.

Моё имя на её губах в момент её собственного пика.

Взрыв.

Не просто оргазм.

Волна наслаждения такой чудовищной силы прокатилась по мне, смывая всё — мысли, боль, прошлое, будущее.

Я рычал, прижавшись лицом к её шее, входя в неё последними, судорожными толчками, заполняя её собой, своим семенем, своим отчаянием и этой новой, безумной надеждой, что, может быть…

Тело обмякло.

Дыхание свистело в лёгких.

Я лежал на ней, чувствуя, как её сердце бьется в унисон с моим.

И в этой тишине, в этой полной опустошенности и наполненности, пришло осознание.

Я был счастлив.

По-настоящему, до слёз, до боли в груди, впервые за столько лет… твою мать…

Это было страшнее всего на свете.

Потому что счастье, добытое обманом, — это бомба.

И я только что лёг на неё всем своим весом.