Глава 9

Прикосновение — это язык, на котором душа говорит с душой, минуя слова. А его кожа под моими пальцами была самой откровенной исповедью…

* * *

МИЛАНА

Я заклеила последнюю полоску пластыря на его брови, мои пальцы слегка дрожали.

Воздух в комнате сгустился, стал сладким и тягучим, как мёд.

Я отстранилась, убрав руки, и тихо, почти не слышно, прошептала:

— Ну вот… Закончила…

Я не решалась поднять на него взгляд.

Он сидел так близко, что я чувствовала излучаемое его телом тепло.

Его дыхание касалось моей кожи.

— Скажи честно, ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал?

Его голос был низким, бархатным, без привычной насмешки.

Просто вопрос.

Прямой и опасный.

Я ощутила, как по лицу растекается горячая волна смущения.

Мой первый порыв был, взять и отшутиться, сделать вид, что это неважно.

Но с ним это не сработает.

Он почувствует фальшь.

Да и зачем лгать?

Из-за дурацкого стыда?

Из-за того, что я до сих пор не знала, каково это, касаться губами мужских губ?

Я собрала весь воздух в лёгких и выдохнула правду:

— Хочу… — мой голос прозвучал как тоненькая ниточка. — Но…

— Но? — он хмыкнул, но в этом звуке уже не было едкости, было ожидание.

— Я ещё этого не делала, так что… — я закусила губу, готовая провалиться сквозь землю, — … может, тебе и не понравится…

Наступила тишина.

Я рискнула поднять глаза и замерла.

На его лице было выражение чистейшего, неподдельного изумления.

Его брови взлетели вверх, а в серых глазах мелькали искры какого-то странного, почти благоговейного недоумения.

— Ты… ты это серьёзно? Тебя ещё никто не целовал?

Я помотала головой, чувствуя, как щёки пылают так, будто у меня внутри крутой кипяток.

Я прижала к лицу ладони, пытаясь скрыть пожар, и прикрыла глаза.

Сейчас он рассмеётся.

Скажет что-то циничное.

Назовет меня нелепой.

— Милана…

Его голос прозвучал тепло.

И потом его пальцы мягко, но настойчиво легли поверх моих, отводя ладони от моего лица.

Я открыла глаза.

Он не смеялся.

Его лицо было серьёзным и собранным.

В его взгляде не было насмешки.

Было… сосредоточенное внимание.

Как будто перед ним была не просто девушка, а самая сложная и ценная задача в его жизни.

— Позволишь? — спросил Данил, и в его голосе прозвучала почтительная просьба, а не требование.

Я не могла говорить.

Просто кивнула, заворожённая его серьёзностью.

И тогда он двинулся ко мне, медленно, давая мне время отступить.

Его руки скользнули по моим плечам, обняли, втянули в пространство, которое было только его.

Я оказалась заперта в крепости из его сильный рук, погружена в его запах — дымный, ночной, греховный.

Мир сузился до полоски кожи, где чувствовалось его приближающееся тепло, и расширялось до бесконечности.

Это было как прилив: сначала едва уловимое прикосновение нижней губы к уголку моего рта, лёгкое, как прикосновение лепестка.

А затем его губы накрыли мои.

Его прикосновение — мягкое, но требовательное.

Вкус его был тёплый, чуть солоноватый, с глубоким послевкусием темноты и чего-то неуловимого, что принадлежит только ему.

А ещё его руки…

Его большой палец провёл по скуле, и это движение говорило больше, чем слова: «Я здесь. Я тебя вижу. Чувствую».

Его пальцы слегка впились в мою кожу.

Это не объятие, а утверждение территории, где больше нет «его» и «моё», а есть только единое поле нашего общего напряжения.

Наше дыхание сплелось, стало общим, частым, по‑звериному громким в внезапной тишине.

Данил чуть отстранился, на миллиметр всего, и в этот разрыв мгновенно ворвался холод, заставляя меня бессознательно потянуться вслед за ним, и это движение, этот маленький стон неотпускания являлся высшей точкой.

Данил как-то болезненно посмотрел на меня и вернулся, но уже иначе: поцелуй углубился, потерялась всякая осторожность.

Это уже было не исследование, а взятие.

Обещание, медленное, неумолимое вторжение, которое переворачивало всё внутри, заменяя мысль чистым, белым жаром.

Кровь гудела в висках.

Тело превратилось в единый нерв, натянутый от его губ до кончиков пальцев ног.

В груди не билось сердце, там колотится что-то иное, тёмное и ликующее.

Это была нежность, доведённая до точки кипения металла.

Это молчаливый разговор на языке, в котором нет слов, только пульсация, вкус и абсолютная, всепоглощающая уверенность в том, что следующий миг будет ещё ярче, что эти руки не отпустят, что это не конец, а только первое слово, — и снесло голову окончательно.

Остался только тихий взрыв где-то в основании позвоночника и немое понимание: всё моё существование до этого мига, до Данилы, было лишь чёрно-белым эскизом.

А сейчас для меня случился первый момент настоящего цвета.

Данил оторвался первым.

Его лоб прислонился к моему, дыхание было прерывистым и горячим на моей коже.

— Понравилось? — прошептал он, и в его голосе была хриплая, едва сдерживаемая страсть.

Я не могла ответить.

Могла только кивнуть, чувствуя, как мои губы пульсируют, помня каждое его прикосновение.

Они были живыми, чувствующими, впервые по-настоящему принадлежащими мне.

И ему.

Он снова поцеловал меня.

Короче, но глубже.

Словно поставил печать.

Словно обещал.

И я поняла, что пропала.

Спасение его жизни теперь было не только моей миссией.

Оно стало моей личной, самой главной необходимостью.

Потому что я уже не могла представить мир, в котором не было бы этого вкуса на моих губах…

Да, после этого поцелуя мой мир не просто перевернулся.

Он заиграл новыми, яркими красками, каждая из которых была связана с ним.

Мои губы горели.

В голове стоял лёгкий звон, как после бокала игристого.

Я ещё не могла говорить.

Слова казались слишком грубыми, слишком приземлёнными для того, что только что произошло.

Вместо них у меня были руки.

И невероятная, томительная жажда — прикоснуться.

Сначала осторожно, почти робко, я коснулась кончиками пальцев его плеч.

Там, где татуировка в виде шипов оплетала дельтовидную мышцу, а под чёрными линиями угадывалась неровная, стянутая ткань шрамов.

Я ждала, что он вздрогнет, отпрянет, закроется, не позволит.

Но он не сделал ничего.

Дан просто замер, позволив мне исследовать себя.

Его дыхание стало чуть глубже.

Под моими пальцами кожа была горячей, а шрамы грубыми и безжизненными.

Контраст сводил с ума.

Это было тело, выдержавшее ад и выжившее.

И он позволял мне прикасаться.

Осмелев, я провела ладонями ниже, по рельефу его грудных мышц.

Они были твёрдыми, как камень, но кожа над ними была нежной и бархатистой.

Мои пальцы обрисовали рисунок татуировки — птица, разрывающая оковы.

Я чувствовала, как под ладонью сильно и учащенно бьётся его сердце.

Оно стучало в унисон с моим, создавая странный, первобытный ритм.

Я опустилась ниже, к упругим кубикам пресса.

Мышцы парня резко напряглись под моим прикосновением, как струны.

Данил резко, почти с судорогой, запрокинул голову, оголив мощную шею.

Он шумно, с присвистом втянул воздух, и из его груди вырвался низкий, хриплый рык, полный такого напряжения, что у меня по спине пробежали мурашки.

— Милана… — его голос был грубым, надтреснутым, словно ему пережали горло. — Я ведь… не железный…

Я убрала руки.

Но не от страха, а от осознания той силы, которую пробудила.

Но это осознание не испугало, а опьянило.

Я смотрела на него, на сжатые челюсти, на вздувшиеся вены на руках, на тёмный, почти чёрный огонь в его глазах.

Он был на грани.

На той самой опасной, дрожащей грани контроля.

И вместо того чтобы испугаться, я почувствовала дикую, необъяснимую радость.

Потому что этот огонь горел из-за меня.

Эта мощь, эта почти животная страсть была направлена на меня.

Все мои сомнения в себе, весь тот стыд за свою «ненормальность», за дар, который делал меня изгоем, — всё это рассыпалось в прах перед этим простым, первобытным фактом: я желанна.

Для этого молодого и сильного мужчины, красивого и такого же раненого, как и я, — я была не призраком, не сумасшедшей, а женщиной.

Женщиной, которую хотят до потери рассудка.

Это знание ударило в самое нутро, заставив внутренне содрогнуться от незнакомого, гордого ликования.

Моя женская суть, которую я годами прятала под мешковатыми свитерами и в книгах, вдруг расправила крылья и закричала от торжества.

— Можно ещё? — прошептала я, и мой голос прозвучал не как просьба, а как вызов. Как приглашение. — Можно ты меня ещё раз поцелуешь?

Он посмотрел на меня.

Но не просто посмотрел, а пронзил.

Его взгляд был тяжёлым, тёмным, полным такой опасной, необузданной жажды, что у меня перехватило дыхание.

Голая, ничем не прикрытая потребность плескалась в его глазах.

— Детка… — он произнёс это хрипло, с трудом выталкивая слова, будто каждое давалось ему ценой невероятных усилий. — Ты не представляешь, о чём просишь… Я сорвусь… Я сейчас так хочу тебя, что едва сдерживаюсь, чтобы… не сожрать тебя целиком…

Его слова были грубыми, но они не оскорбили меня, а обожгли.

Наполнили теплом самые потаённые, тёмные уголки души, о существовании которых я даже не подозревала.

Во мне зажёгся ответный огонь, робкий, неуверенный, но жадный.

Я не знала, что будет дальше.

Медленно, глядя ему прямо в глаза, я снова положила ладонь на его грудь, прямо над бешено колотящимся сердцем.

— А может, — выдохнула я, чувствуя, как сама дрожу от смеси страха и предвкушения, — я и не прошу тебя сдерживаться?