Глава 10

Сила не в том, чтобы взять. А в том, чтобы удержаться, когда каждая клетка тела кричит: «Возьми!»

* * *

ДАНИЛ

Её слова «может, я и не прошу тебя сдерживаться» ударили прямо по солнечному сплетению, отправив волну огня ниже пояса.

Во мне всё рванулось, затрепетало, взревело.

Тот самый внутренний хищник, что я так тщательно откармливал злостью и цинизмом, взвыл от триумфа и нетерпения.

Он требовал действия.

Немедленного, грубого, животного.

Сорвать с неё всю одежду.

Пригвоздить к матрасу.

Войти в неё, в эту девственную, нежную плоть, которая ещё никому не принадлежала.

Мысль о том, что она даже не целовалась до меня, сводила с ума.

Это был примитивный, дикий инстинкт собственника.

Поставить свою метку.

Сделать её своей на физическом уровне, чтобы она навсегда запомнила, чья она.

Чья.

Потому что разум уже отказывался понимать, какого чёрта я так загорелся этой странной, испуганной и безумно смелой девчонкой.

Но рядом с этим хищником в моей груди шевельнулось что-то другое.

Хрупкое, испуганное и насквозь рациональное.

Оно молило, умоляло остановиться.

Потому что она не просто зацепила меня.

Она, чёрт бы её побрал, пробралась под кожу.

Под броню.

Её слова о смерти, её взгляд, полный какой-то нелепой веры, её прикосновения, исследующие мои шрамы без страха и отвращения…

Это было опаснее любой близости.

Физически я мог обладать кем угодно.

Это ничего не значило.

Но то, что происходило сейчас… это задевало меня.

Настоящего.

И от этого я чувствовал себя уязвимым.

Голым.

Более обнажённым, чем сейчас, сидя перед ней в одних джинсах.

Поцелуй всё ещё горел на моих губах, как клеймо.

Её вкус… сладкий, с лёгкой горчинкой, будто испуганное детство, смешанное с внезапной смелостью.

Её запах, эта чёртова булочка с сахарной пудрой и что-то неуловимо цветочное, въелся мне в ноздри, в лёгкие, в кровь.

Я вдыхал его, и он кружил голову сильнее любого наркотика.

Нет. Так нельзя.

Это нужно прекратить. Сейчас.

Пока не стало поздно.

Но, чёрт возьми, моё тело не хотело слушать разум.

Член был твёрд, как сталь, и ныл тупой, навязчивой болью желания.

Это было физическое мучение.

Каждое её движение, каждый вздох, каждый проблеск кожи под тканью отзывался там резкой, жаждущей пульсацией.

Правду говорят, что мужчины думают не головой, а другой головой.

Мой мозг буквально стекал вниз, оставляя только этот животный, всепоглощающий голод.

Голод по ней.

По её теплу, влаге, тихим стонам, которые я слышал уже в своём воображении.

Мне приходилось сжимать кулаки до боли, впиваться ногтями в ладони, чтобы усилием воли удержать себя на месте.

Чтобы не наброситься на неё.

Я был на грани.

На той самой тонкой ниточке, которая отделяла человека от зверя.

— Милана… — мой голос прозвучал как скрип ржавой двери, низко, хрипло, с рычащим подтекстом. — Ты не понимаешь…

Я хотел сказать: «Ты не понимаешь, что делаешь… на самом деле. Ты не понимаешь, насколько я опасен для тебя прямо сейчас. Ты не понимаешь, что если я сорвусь, то уже не смогу остановиться, и это будет дикое пожирание…»

Она смотрела на меня своими огромными бездонными сине-зелёными глазами, и в них не было страха.

Было доверие.

Проклятое, слепое доверие!

Она положила свою маленькую ладонь мне на сжатый кулак, и её прикосновение было таким нежным, что я вздрогнул, как от удара током.

— Чего я не понимаю? — прошептала она.

Всё. Абсолютно всего.

Она не понимала, что её невинность для такого, как я, была не святыней, а мишенью.

Не понимала, что её сочувствие ранило меня больнее, чем кулак того лысого ублюдка.

Не понимала, что её запах и вкус свели меня с ума, заставляя забыть обо всех правилах, всех спорах, обо всём на свете.

Я оказался в ловушке.

В ловушке её чистоты и своей собственной, неподдельной, дикой жажды, которая на этот раз не имела ничего общего с желанием победить в споре.

Это было что-то другое, пугающее своей интенсивностью.

Что-то, от чего следовало бежать.

* * *

Я застыл истуканом…

— Данил?

Милана позвала меня по имени, и это прозвучало как проклятие и благословение одновременно.

«Данил…»

Так тихо.

Так доверчиво.

В её устах моё имя теряло всю грязь, все ассоциации с пожаром и болью.

Оно звучало… чисто.

Как будто она не знала, кто я такой.

Или знала, но всё равно звала.

А в моей голове бушевали картины.

Грязные, яркие, нестерпимо желанные.

Я видел, как эти губы, только что такие невинные под моими, обвивают мой член.

Видел, как её хрупкое тело изгибается подо мной на простынях, как её глаза затуманиваются от страсти, а из губ вырываются те самые стоны, что сводили меня с ума в воображении.

Я хотел схватить её, вжать в себя, заглотить каждый её вздох, оставить синяки поцелуев на этой безупречной коже.

Хищник внутри ликовал и требовал этого!

Этот первобытный инстинкт был сильнее разума, сильнее страха, сильнее этой странной, щемящей уязвимости, которую она во мне пробудила.

Борьба разрывала меня на части.

Тьма во мне, густая, знакомая, состоящая из похоти и желания обладать, унизить своей страстью, доказать, что я всё тот же монстр, наступала.

И она шептала: «Она твоя, Шрам. Бери. Сломай эту невинность. Выиграй спор одним движением. Так просто. Так легко… А завтра посмейся ей в лицо… Унизь, сломай…»

Но свет во мне, слабый и такой пугающий, пытался пробиться сквозь эту мглу.

Он кричал: «Остановись! Она не игрушка! Она уже „видит“ тебя. Не делай ей больно. Не ломай её, Данила…»

Свет проигрывал.

Отчаянно, но проигрывал.

Я чувствовал, как мои руки тянутся к ней, как тело готово совершить рывок.

И этот момент осознания был самым страшным.

Я не контролировал себя.

А потерять контроль с ней… это значило разрушить что-то, что даже не успело родиться.

— Мне нужно в душ, — выпалил я, голос прозвучал чужим, перекошенным от напряжения. — Извини…

Не глядя на неё, я почти побежал в ванную.

Дверь захлопнул, прислонился к ней спиной, слушая бешеный стук своего сердца.

Трус. Последний трус.

Сбежал от хрупкой девчонки, потому что боялся самого себя.

Я сорвал с себя джинсы и трусы, с силой отшвырнул их.

Член стоял колом, пульсируя от неутоленной боли.

Я забрался под душ и рванул ручку на холод.

Ледяные струи хлестнули по коже, заставив содрогнуться.

Но это не помогало.

Не тушило пожар внутри.

Перед глазами, сквозь воду, всё равно стояла она.

Её губы.

Эти невозможные глаза, полные доверия.

Её запах, который, казалось, пропитал всю комнату.

Боль была невыносимой.

Физической, навязчивой, требовательной.

С рычанием отчаяния я схватил член в кулак.

Кожа под пальцами была обжигающе горячей.

Я закрыл глаза и представил.

Во всех красках.

Милану подо мной.

Её на коленях.

Её спину, выгнутую в дугу, когда я вхожу в неё сзади.

Её пальцы, впивающиеся в простыни.

Её тихий крик, когда я прорываю эту невинность.

Картины сменяли друг друга, грязные и прекрасные, подстёгивая меня.

Движения стали быстрее, грубее.

Я пожирал её в своем воображении, покорял, ставил на колени, делал своей.

Это был не акт любви.

Это была животная похоть. Грубая, первобытная, дикая.

Разрядка наступила быстро, с глухим стоном, вырвавшимся из моей груди.

Тело на миг обмякло под ледяной водой, но… легче не стало.

Физическое напряжение спало, оставив после себя гнетущую пустоту и стыд.

Никакого морального удовлетворения.

Только горький осадок.

И осознание, что я только что использовал её образ, как какую-то порно-фантазию, тогда как она… была реальной.

И сидела в соседней комнате.

Я вытерся полотенцем, обмотал его вокруг бедер и, сделав глубокий вдох, вышел.

Готовый к… к чему?

К её вопросам?

К её взгляду, наполненного непонимания и укора?

К необходимости что-то объяснять?

Но меня встретила тишина.

— Милана?

Я спустился в гостиную. Пусто.

На кухне тоже пусто.

В прихожей… её дурацких сапог не было.

И куртки тоже, как и сумочки.

Воздух вырвался из моих лёгких, как будто меня ударили в солнечное сплетение.

Ушла.

Я метнулся обратно в спальню, схватил с тумбочки телефон, чтобы позвонить консьержу, узнать, когда она ушла, в какую строну направилась…

И тут я заметил на кровати листок бумаги.

Я схватил его.

'Данил, я вызвала такси, машина уже приехала за мной. Спокойной ночи.

p.s. Я не сбежала. Надеюсь тебя увидеть завтра в универе. М.'

Я уставился на эти строчки.

Мой мозг, ещё не остывший от ярости и похоти, отказался их обрабатывать.

Она… просто ушла?

Без вопросов?

Без того, чтобы дождаться, пока я выйду из душа, она… оставила записку?

Сказала «спокойной ночи»?

И написала, что надеется меня увидеть завтра.

Я сел на край кровати, сжимая листок в кулаке.

Я её не понимал. Совершенно.

Её поведение не укладывалось ни в одну схему.

Ни в схему охотника и добычи, ни в схему спасителя и грешника.

Она не требовала ничего.

Не манипулировала.

Она пришла, потрясла мой мир до основания, прикоснулась к самым тёмным уголкам, а потом… просто ушла.

Спокойно.

Оставив после себя только этот дурацкий сладкий запах и записку.

Это… пугало.

Выбивало почву из-под ног больше, чем её слова о смерти.

Ещё бесило.

Потому что я не был готов к такому.

Интриговало. Потому что я, как мотылёк, уже тянулся к этому странному, непонятному свету в ней.

И цепляло, потому что теперь я хотел увидеть её завтра.

Хотел снова услышать, как она произносит моё имя.

И от этого осознания внутри стало ещё страшнее, и ещё более… пусто.

Я остался один в своей дорогой клетке.

И впервые за долгие годы её тишина показалась мне не комфортной, а невыносимой.

— Твою мать…