29. Сневерг

— Санечка! — Аннушка неслась по коридору сломя голову, одной рукой задирая длинный, неудобный к бегу подол, другой — балансируя свечой-лампой. Вскрикнула раз — воск таки пролился. И ещё раз. Плюнула. Оставила тяжёлый свинцовый подсвечник на столе в маленькой зале, да побежала так, уже задыхаясь. — Барин…! Ох, ты ж мою, окаянную! — Аннушка, споткнулась, чуть не упала, удержалась, — Сашенька приехал! Фанюшка, беги же! Да не оглашенная я! Комнату! Комнату готовь, бестолковая!

Барин! Молодой барин вернулся! Будет снова в доме не сушь да мороз, а жизнь да радость! Сколько же ждали!

— Рунька, беги, озорник к деду Домовичу, да просыпайся же ты, голова твоя садовая! Барин приехал! Лошадей принять надо!

— Какой барин? — сонно мямлил дворовый мальчишка, кутаясь в тряпьё. — Спят они. Сам видел, как свет погасили,

Аннушка не выдержала, отвесила парню затрещину и побежала к конюху сама.

— Деда Дома! Деда Дома! Барин приехал! Санечка, барин!

— Да… ж тебя нечистые, Нюрка! Шо так орёшь? Чай не божьба, да не пожар, не заря и не комар! — окал скрипучий Домович, удивляя свежим лицом и исправной готовностью.

Дом медленно и растерянно просыпался, вспыхивая внезапной радостью и чуть прибитым оживлением. Окна, сначала едва видно, но теперь уже всё заметнее разгорались ярче, светлее. Слышался топот множества ног. Наконец, двери шумно распахнулись, выпуская на широкое, белого камня крыльцо, запыхавшегося, взволнованного, сильно пожилого мужчину. Он так и застыл в ещё дрожащих дверях, будто не веря. Держался одной рукой за тяжелую кованую ручку, другой судорожно стискивая полы халата. Искал глазами.

Карета качнулась, дверца слабо раскрылась и из чёрной глубины уставшей дорожницы показалась рука. Медленно и очень тяжело подтянулся к самому краю мужчина. Решительно вскинул строгое, пугающе бледное лицо, глаза нашли хозяина у порога, на миг блеснули радостью и снова потухли под скованной маской. Прибывший размеренно выбрался, будто выплыл из кареты. Задержался на несколько мгновений, словно выравнивая себя, и сделал шаг вперёд, одновременно с хозяином дома.

— Отец! — глухое и хриплое, с нетвёрдой улыбкой. Вместе с взволнованным шёпотом:

— Сын! — и не успел. Добежать, протянуть руки. Александр упал. — Саша! — закричал пожилой, — Саша! — потрясённо озираясь и умоляя кого-то, неважно, кого-нибудь, — Скорее же, скорей!

В голове пусто, наконец, и почти не болит. Снова этот спасительный миг, вот только беспощадное солнце жжётся опять, и он горит. Плавится и задыхается снова и снова.

— Воды… — но никто не услышит, потому что он давно не только забыл, как шевелить губами, а почти уже даже не дышит. Все думают именно так. И сухое растресканное небо разваливается на жаркие жёлтые части, чтобы придавить и не оставить ни одного шанса. Кровь булькая начинает выходить снова. Сейчас он захлебнётся ею и всё. Закончится. Где-то. «Примите, Светлые. Я жажду…»

И новый виток, и болезненная бездна отмеряет мучительное начало. Пить. Как жарко и хочется пить. Но живым вода нужнее. Поэтому он смолчит. Пусть думают, что он умер. Недолго к тому же… Надежда…

Они ударили предательски сверху, в ущелье. Расстреляли миссию, даже не подняв флаги. Просто окончательно лишили спасения. И жизней. Четверо погибли на месте. Двое, и он в том числе — тяжело ранены. Остальным удалось укрыться. Можно думать, отделались удачно. Из тридцати человек личного состава — выживших двадцать шесть. Пока.

Холодно и чёрно. И больше ничего не исправить.

— Александр. Саша, — тихо, призрачно чудится вдали. — Сашенька, — молит кто-то голосом матушки. Может ли это сложиться теперь? Из обрывков мозаики, бывшей кода-то жизнью? Разве хватит сил сейчас изменить полотно событий хоть на миг, чтобы успеть отклониться вправо и выбить из седла Бориса? — Умоляю, держись. Всё небесное воинство прошу, помогите, — капают на руку слова снова и снова.

— Мама, — шепчет уже не юноша — молодой мужчина, лишёнными крови губами. — Мама… вы… — и продолжить просьбу шёпота не хватает: — «Не плачьте», — но она понимает. Прижала его безвольную ладонь к мокрому лицу, отчаянно сжимая пальцы.

Пить. Как же хочется пить. И чтобы эта пытка закончилась. Сколько можно бороться? Ещё? Сколько? Сухой ковыль и серый песок среди бежевых то ли камней, то ли дюн. Наш песок — жёлтый… Ни воды, ни деревьев и редкая жёсткая трава. Сильная. Она здесь выживает. И он выживет, наверное. Опять. А так бы хотелось, чтобы нет.

Он запомнил это до тошноты омерзительное, грязное лицо. Почти желтые, с красными прожилками белки глаз. И жёлтые же длинные зубы. И ухмылку, такую нечеловеческую, звериную, медленно равнодушную. Как он нехотя вскидывал на плечо приклад, мерно целился, а потом, долго глядя в глаза, вот так улыбался. И он не смог. Ничего не смог. Как ни старался развернуть, сдвинуть полотно времени, перекроить свершившееся. После каждого попавшего в цель выстрела. Жёлтому было всё равно. Словно их в ущелье было только двое. Он смотрел точно на него. Убивал именно его. А попав, исчез, рассыпался песком по камням…

— Я не знаю, куда он делся, отец. Но уверен, охота именно за нами. Он точно знал, что делает. Миссия на юг больше не состоится. Аппелийцы закрыли проход и прямой границы с Интой мы больше не имеем. Мне жаль, — Александр в отчаянии прикрыл глаза и осторожно и медленно втянул воздух. — Когда ты почувствовал удар?

— Почти два месяца.

— Как раз тогда и было…

— Выходит, кто бы это ни был, они пытаются прервать правящую линию и прямо, и уничтожив их единственных сейчас стражей. А значит, им известно про нас. Раз подобрались так близко. А значит, государь под угрозой.

— Я должен был… — от сковавшей тревоги дышать было совсем невозможно, — Хотя бы тебя… — Кашель душил, пронзительной болью издирая грудину.

— Не надо, — старый граф сдержанно остановил сына. — Замок я, как смог, укрыл. Теперь надо думать о здоровье. Только о здоровье, Алекс! — повторил умоляюще, с жаром.

Молодой граф промолчал. Мучительно, отчаянно стремясь самое страшное исправить.

— Не трать сил, прошу, — шептал отец. Поправишься, и тогда сделаем это вместе. Но только тогда.

Смолчал снова. Им уже не перевернуть столько дней. Даже вместе.

Дверь тихо отворилась и в комнату спиной, чуть склонившись, сиделка вволокла многоярусный столик. Тот звенел баночками, и воздух наполнился крепким ароматом микстур. Алекс поморщился и, сжав зубы, отвернулся к окну.

— Отдыхай, — еле слышно промолвил отец. Кончиками пальцев тронул руку.