30. Сневерг

Сиделка сначала робела. Ему, казалось, даже не дышала в углу у двери. А потом вдруг шумно вздохнув, решительно двинула нелепую звенящую этажерку к нему. Сжал зубы, притворился спящим. И всё-таки вздрогнул, когда услышал рядом неожиданно ровное и строгое:

— Александр Николаевич! Время ваших инъекций. Обнажите ваш графский зад, будьте добры.

Едва не подскочил на кровати. Сдержался. Да и не смог бы он ещё. Ожидал увидеть кого угодно, сухую, длинную медсестру, уездного доктора возраста хорошо умудрённого, да даже Кати Самовар, что всю его сознательную жизнь принимала телят у всего поместья. Но только не эту маленькую девчушку, что выпрямившись в струну, стояла, загораживая свет, с ним рядом.

— Если вы не в состоянии перевернуться, скажите, я поверну вас сама, — густым взрослым голосом сказала эта… совсем ещё дитя?

— Кто вы? — Алекс закашлялся, попытался сдержаться и зашёлся кашлем совсем невыносимо сильным.

— Мы будем делать гимнастику, чтобы очистить дыхательные пути и выгнать из лёгких…

— Отвечайте, — сдавленно и строго перебил зазнайку.

— Ваша сиделка, — после паузы сказала сквозь зубы.

— А-а… Надо же… — потянул ворчливо и зло, — Значит, измываться надо мной не входит в ваши обязанности. Уйдите.

— Я, кроме прочего, дипломированный врач, ваше сиятельство, — произнесла холодно и непростительно высокомерно, — И в мои обязанности входит уход за вами, а также облегчение ваших страданий.

Александр сдавленно засмеялся. Сначала неуверенно, а потом громче и громче. И снова зашёлся надсадным кашлем.

— Да перевернитесь же вы, наконец! Иначе всажу укол вам прямо в ногу, и вы неделю ходить не сможете!

— И что с того? — спросил, утирая выступившие слёзы, — Я не встаю уже… Сколько?

— Две недели, — она вдруг отвела глаза, живо отвернулась. И, ему показалось, чуть-чуть покраснела.

— Ясно, — прищурился мрачно. Он это исправит. Непременно исправит и это. Две недели. Что ж, будем знакомы.

— Как твоё имя? — не слишком вежливо. Но с её стороны тоже. Нагло. О чём думал отец? А матушка?

Ответила не сразу, набирая в странную колбу горько пахнущую жидкость:

— Александра, — и воспользовалась замешательством, подсунула колено под его бок, рывком повернула на живот. Он не успел ещё даже выпрямиться, когда резкая боль рванула ягодицу и также скоро отпустила. — Простите меня, Александр Николаевич, — девушка, вдруг неожиданно извиняясь, смягчилась. И голос оказался совсем не скрипучим, бьющим по голени поленом, — По-другому никак нельзя. Иначе бы вы не согласились, — и трогательно заулыбалась.

Он был красен, как Домович в весенний праздник.

— Пригласите отца, — прошипел, сощурив глаза, — Немедленно, — мучительно смежил веки, не желая её больше видеть.

— Сию минуту, ваше сиятельство, — сухо откликнулась выскочка и неслышно удалилась.

Это что, издевательство такое? Но за что? Ещё и это?

Отец неслышно проскользнул в дверь, остановился у кровати:

— Она лучшая в уезде, Алекс. И все новаторские приёмы ей знакомы. Ты жив сейчас только… благодаря ей.

— Премерзко, — процедил сквозь зубы и открыл наконец глаза.

— Совсем нет. Мы с матерью так не думаем. И император… он присылал своего медика. Сначала был именно он. Но тебе стало хуже. Алекс, — взмолился неожиданно старый граф, — Прошу, не прогоняй девочку. Она вот-вот поставит тебя на ноги.

— Чем же тогда она занималась целую неделю? — выпалил тихо и зло, и снова зашёлся сухим, сдавленным кашлем.

— Спасала тебя, сынок, — Николай Александрович устало опустился на краешек кровати, поник плечами и голосом. — Не дайте боги, пережить такое снова, — мазнул невидящим взглядом по окну, — Какая горькая несправедливость. Не понимаю. Никогда не мог этого понять, почему мы можем сделать это для кого угодно, для целой империи. Да что там, для целого мира! И не можем для нашей семьи! Ты думал об этом, Алекс? — взглянул на сына совершенно безумными глазами.

— Разумеется, думал, — глухо ответил младший Сневерг. Горько и неожиданно легко рассмеялся, — Чтобы не ввести во искушение, батюшка. Чтобы не меняли снова и снова, себе лишь в угоду.

— Но разве бы ты смог? Смог бы думать только о себе, своих прихотях, желаниях, когда мир на пороге войны, когда гибнут лучшие? — отец смотрел на сына, не веря.

— Не знаю, отец. Мы ведь никогда не пробовали, — попытался коротко пожать плечами, но снова закашлялся. — А, может, если бы у нас была эта возможность, может, мы и не смогли бы устоять.

— Неправда, сын. Это не про нас. И ты это знаешь! — откликнулся яростно и потрясённо.

— Но сейчас ты готов пожертвовать всем за одну лишь возможность меня исцелить, отец! Это ли не искушение? — и добавил равнодушно: — Это ли не проверка…

Николай отшатнулся, вспыхнул взгляд и снова поник. Плечи опять опустились. Закрыл медленно глаза.

— Прав ты, Саша. Прав, — поднялся тяжело, — Об одном прошу, — задержался перед дверью, — Не прогоняй девочку. Ещё хотя бы месяц.

— Она тыкает иголками мне в зад и требует, чтобы я перед ней оголился! Совершенно при этом не смущаясь, отец!

— Она врач, Алекс. И свое дело отлично знает, поверь!

Младший Сневерг демонстративно закатил глаза и сполз пониже с подушек, но тут же зашёлся раздирающим кашлем снова. Сидя не так тяжело дышать. Всё-таки лёжа гораздо хуже, поерзал чуть-чуть, ища положение. Рана болела заметно меньше и страшно чесалась. Повязка на ней теперь стала тоньше. Надо бы посмотреть, что там. Но сил ни встать, ни сесть давно не было, и Алекс на минуту прикрыл глаза, слыша приглушённо тихий скрип двери. Наверное, отвратительная выскочка всё же вернулась.

Между ними установилось шаткое, но уверенное равновесие. Они не разговаривали. Вообще. И после той её пламенной речи про его графский тыл, и ему, и ей, казалось, это было отвратительным и неприятным. Она меняла повязки — он молча поднимал попеременно руки. Она делала какие-то странные манипуляции пальцами, причиняя невыразимую, до темноты в глазах, боль — он терпел, стиснув зубы. Она всё так же, без слов, показывала, как дышать и он, сам не зная почему, в бешенстве повторял за ней снова и снова. В конце концов, после этих её смешных упражнений, хоть ненадолго, но неизменно становилось лучше.

Она приносила еду, следила чтобы он ел точно то и столько, сколько, по её мнению, это было необходимо, упрямо и зло всовывая ложку ему в руку. И когда он не соглашался, сопела сердито. Однажды не сладила с возмущением и вывалила рагу из индейки, ещё тёплое, ему точно на грудь и так же, молча сопя, умчалась прочь. Мясо пахло зеленью и сливками, сумасшедше дразнясь. Он и упрямился только, чтоб позлить девчонку, мечтая, наконец, остаться в одиночестве. Даже не рассердился. Слизнул с руки нежный, пряный сливочный соус и улыбнулся. Индейка была как раз та, что ему хотелось.

Алекс не запомнил день, когда вдруг заметил. И не удивился совсем. Просто всё стало вдруг на свои места. Только чуть видно, еле уловимо, успешно скрытое одеждой, топорщилось над правой лопаткой ненужное. Но открытие его странно неожиданно взволновало.

Александра была горбата.

— Поэтому ты стала врачом?

— Да, — ответила просто, ничуть не смутившись. И сразу же покачала головой: — Но это неизлечимо. Пока, — добавила уверено вдруг. И упрямо.