Глава 24

Отрываю подол платья, окутываю лицо, надеясь, что самодельная маска защитит дыхание. Надо выломать дверь. Надо…

— Ловласс! — кричу, стуча изо всех сил. — Георг! Пожалуйста…

Обжигающе жарко, мне плохо. Дышать… я задохнусь от дыма, так и не познав жизни, я ничего не успела. Я не нашла маму.

Звон. И осколки падают на пол. Оконное стекло… Разбито. Оно… Пытаюсь подняться, пытаюсь доковылять до окна, но с потолка в очередной раз что-то падает. В глазах темнеют, и я падаю.

— Амелия, я здесь, — твердые руки подхватывают меня.

Я ничего не успеваю сообразить. Глаз не открываю. Сознание мутное. Он здесь? Правда здесь? Или это мое воображение?

— Я вынесу тебя отсюда. Я рядом, все хорошо, — его голос, низкий и спокойный звучит громче чем грохот рушащегося особняка.

Ловласс прижимает меня к груди бережно, легко, с заботой, словно я хрустальная. Чувствую, как бьется его сердце. Тук-тук… тук-тук…

Вцепляюсь в его рубаху, прячу лицо. Пахнет дымом, все пахнет дымом. А его руки держат крепко и могу наконец-то выдохнуть.

Пробираемся наружу. Слышу, как рушится комната. Слышу, как падает дверь. Последний рывок, и мы падаем на прохладный пол. Ловласс тут же переворачивается, принимая удар на себя, но не выпускает меня из объятий.

Воздух… Наконец-то воздух. Рвано вдыхаю и дрожу.

— Тише, тише, — Ловласс прижимает крепче. — Все закончилось.

— Ты… ты горишь! — мой голос дрожит, когда пальцы натыкаются на обожженную кожу его спины.

Ловласс помогает подняться.

— Надо уходить. Еще немного.

Его пальцы дрожат, когда он осматривает мое лицо, вытирая сажу и слезы.

— Ты цела. Ты цела, — шепчет он с явным облегчением. — Цела.

Хватаю его обгоревшие руки. Больно. Как же ему, должно быть больно. Но Ловлас слабо улыбается, и в этой улыбке — вся нежность мира.

Его лоб касается моего, дыхание смешивается. Мы дышим вместе — медленно, ровно, возвращаясь к жизни.

Скоро за спиной остается не только комната, но и горящий особняк графа Роггоза. А я… я, как и полагает нежной чуть не задохнувшейся девушке, теряю сознание.

Мне снится Ловласс. Снится его прикосновение, снится, как он шепчет что-то на ухо, снится… Просыпаюсь от ощущения чужого дыхания на своей коже. Тихо, ровно, слишком близко. Открываю глаза, и сердце замирает. Сон не был сном. Тело ломит, в голове гудит, но Ловласс рядом, и все остальное становится неважным.

Он сидит на краю моей кровати, домашний и спокойный. После вчерашнего все это кажется невероятным. Утренний свет скользит по его скулам, по губам, губам, от взгляда на которые все переворачивается внутри. Руки перебинтованы до локтей. Под рубашкой тоже виднеются бинты. Ранен, и все же неприлично красив для того, кто только что выбрался из пламени. Влажные волосы убраны назад, открывая лицо и слегка подпаленные брови.

— Как ты... — тихо начинаю я хрипловатым после пробуждения голосом.

— Тсс, — его палец прижимается к моим губам, обжигая. — Ты очень красивая...

Я замираю. Его рука скользит по моей щеке, перебинтованные пальцы путаются в волосах. Слишком нежно.

— Что ты делаешь? — мой голос вздрагивает.

— Прости, — Ловласс отстраняется так же быстро и отводит глаза.

— Я думала, драконы не горят, — печально улыбаюсь я, рассматривая его бинты.

— Еще как горим. Как ты себя чувствуешь?

— Не знаю пока. Но… Меня хотели убить. Меня специально заманили, чтобы…

— Я уже казнил зачинщика, — на его лице появляется ледяная жестокая маска.

Что? Казнил? Так просто и холодно? Людей нельзя казнить, это же…

— Это происки Шоггов, — продолжает Ловласс, — давних врагов нашего рода. Ты проспала самое интересное.

— Проспала казнь? Это… — прикрываю глаза, приподнимаюсь на подушках.

Ловласс бросается ко мне, помогает сесть.

— Долго я спала?

— Три дня. Три самых долгих дня в моей жизни.

Смотрит на меня внимательно, волнуясь.

— Ожоги не сильные, — говорит Ловласс серьезно. — Пара недель и заживешь.

А, он про мои ожоги говорит… Болят ноги и живот. Должно быть они пострадали более остального.

— А ты? — спрашиваю.

— Я тоже заживу. А пока мы превращаем наш особняк в лечебницу. Будем лежать, ничего не делать

Смотрю на его лицо, на губы. Внутри все переворачивается. Дышать становится сложнее. Тело болит, но не столько от ран, сколько от невозможности сделать того, о чем мечтает сердце. Рвано вдыхаю. Его запах — дождь, дым и что-то еще… только его. Что-то…

— Спасибо, — говорю я. — Ты спас мне жизнь.

— Амелия, я должен был прийти раньше. Я должен был с самого начала пойти за тобой. Если бы…

Прижимаю палец к его губам.

— Не надо, — шепчу чуть слышно. — Ты сделал, как надо. Ты спас. Мы живы. Мы оба. И все хорошо, теперь все хорошо…

Замедляюсь, и не вижу ничего кроме его губ. Вдвоем. В одной комнате. Нам же нельзя находиться в одной комнате. Здесь для нас слишком мало места. Спешно отворачиваюсь, но Ловласс  ловит мое лицо в ладони.

— Я не могу, — шепчу я. — Я же...

— Проклята? — он смеется, и звук его голоса отражается эхом, — Так я тоже. В нашей семье это нормально.

И прежде, чем удается подобрать правильные слова, его губы находят мои. Горячие. Настойчивые. В них жажда, в них жизнь. Я застываю, но остановиться не в силах. Пальцы впиваются в его волосы, притягивают ближе, и ближе. Сжимаю его рубашку, чувствуя сердцебиение под тканью. Тук-тук, тук-тук. Этого не должно случиться, но я хочу. И он тоже. И пусть весь мир против нас.