Глава 29

Вернувшись, Ловласс удаляется на беседу со свекровушкой, которая снова чем-то недовольна, возможно, опять мной. А я тайно проникаю в комнату Ловласса. Зачем? Сама не знаю. Хочу узнать о нем больше. Хочу найти что-то, что приоткроет завесу его проклятья.

Я знаю, что мне здесь нельзя быть. Это его личные покои, и мы… Нет-нет, мы напрямую не говорили об этом, но подразумевалось, что я к нему не захожу. Я сама придумала это правило, для дистанции, а Ловласс не возражал. Вхожу. Осторожно. Последний раз я была здесь в нашу первую брачную ночь. Ловласс принимал ванну, а я изо всех сил не смотрела. Тогда это были вылизанные покои прежнего хозяина, но сейчас все изменилось. Вещи в беспорядке. Стена изрисована черными беспорядочными линиями. Дрожь пробегает по телу.

В воздухе чувствуется запах кофе. Давно Ловласс пьет кофе? Зачем? Чтобы не спать? Но зачем избегать сна? Сон же избавление, а не проклятье.

Кончики пальцев скользят по краю стола, цепляясь за шероховатые страницы большой тетради. Дневник? Он ведет дневник или что это? Кожаный переплет тетради холодный под ладонью.

— У тебя же дислексия, — бормочу я, открывая страницы, — так почему ты пишешь?..

Почерк кривой, размашистый, прочесть сложно. Буквы налезают друг на друга, будто Ловласс спешил записать мысли, пока их не украли.

— Они всюду, — с трудом прочитываю я. — Они преследуют меня, они захватывают разум. Я забываю. Мысли путаются. Путаются воспоминания. Я не знаю, что было на самом деле, а что я придумал. Я хочу огня. Хочу поджечь…

В горле пересыхает. Я переворачиваю страницу — и застываю, тупо пялясь на угловатые рисунки на полях. Кривые силуэты с дырами вместо сердец и пятна крови. Но я не видела у Ловласса ран. К

— Нет, — выдыхаю я, обреченно опускаясь за стол.

Голова кругом. Все хуже, чем я думала. Намного хуже. 

— Если она узнает, она отвернется. А я переживу ее взгляда, полного ужаса. Я сам себя боюсь. И дальше будет хуже. Ей надо уехать, подальше… Она должна уйти.

— Лжец, — по моим щекам текут слезы. — Нет… Это неправда.

Соленые слезы, вытираю щеки, но это не помогает. Листаю дальше. И дальше все хуже.

— Под ногтями штукатурка. Я не помню, как царапал стены. Но я сделал это, — читаю.

Резко оборачиваюсь на стену. Исцарапанная, ободранная словно когтями.

— Она пахнет как утренний свет, — гласит запись на следующей странице. — Когда она рядом… я живой. Только рядом с ней. Но Амелия… я схожу с ума быстрее. Я знаю, что должен держаться от нее подальше. Ради меня, ради нее. Но я… не могу. Без нее жизнь лишится смысла.  

На полях нарисована… я. Маленькая фигурка смеющейся девушки. Но узнаю собственные глаза, свою улыбку. Касаюсь пальцами рисунка. И на страницу капает моя слеза.

Листаю дальше. Рисунки становятся тревожнее, от почерка не остается ничего человеческого. В обрывках фраз мне удается прочесть: «Пламя», «Смерть», «Не могу причинить боль», «Не спать!», «Спать нельзя. Они придут!», «Помнить. Я должен помнить!».

Щелчок дверной щеколды заставляет вздрогнуть. Роняю тетрадь, оборачиваюсь с видом виноватой девочки. Сердце подскакивает к груди. На пороге стоит Ловласс, слегка наклонив голову. Совсем не похож на владельца ужасной тетради. Нормальный. Он выглядит нормальным, и от этого по коже пробегают мурашки.

— Амелия?

Его голос. Обыкновенный. Здоровый.

Но в глазах сосредоточенная печаль.

— Ты не должна была приходить, — говорит Ловласс. — Мы договаривались.

Смачиваю пересохшие губы. Он знает, что я видела. Знает, что читала. Легким движением вытираю слезы и пытаюсь надеть на лицо улыбку.

— Кажется, нам надо спешить, — говорю я.

— Надо.

Одновременно бросаем взгляд на тетрадь.

— У тебя же дислексия, — говорю я. — Но пишешь неплохо. Я мало разобрала, почерк неразборчивый, но… я думала люди с дислексией не ведут личных дневников.

— Дислексия? У меня нет дислексии.

— Просто... — прикусываю язык, чтобы голос не дрогнул. — Раньше ты говорил, что есть.

— Нет же, у брата была дислексия.

— У какого брата? — голос все же дрожит.

Ловласс смотрит на меня пристально, делает шаг ближе.

— У Риза, — говорит Ловласс. — У Риза была дислексия, а с Георгом все было нормально.

В груди все скручивается.

— Кто ты? — спрашиваю я, и медленно отхожу к двери.

— Георг, — звучит ответ. — Георг Ловласс, твой муж. Но ты… Слушай, я знаю, что схожу с ума, но не настолько же. Я все прекрасно помню!

Кроме того, что уже забыл.

Скрещиваем взгляды.

Мы оба знаем правду. Но сейчас надо притвориться. Сделать вид, что ничего не происходит. Мы должны быть вместе, мы должны играть. Ведь, если игра развалится — этот кошмар станет реальным, а я… Я не смогу отпустить Ловласса. Даже, если он уже не тот. Даже, если он уже потерял разум. Я люблю его.