Глава 35

В жизни встречаются сложные люди. Такие, чья жёсткость ранит, чья холодность отталкивает, и ты понимаешь — ты не сможешь их полюбить. Ни при каких обстоятельствах. Но есть и другие. Потерянные. Несчастные. Сломленные когда-то болью, оставленные своими надеждами. Такие, как моя свекровь. Она пытается быть сильной, пытается держаться, и за фасадом строгости скрывает свою ранимую душу. Она держится с достоинством, как будто несёт на себе груз всего рода, всей истории, и не смеет позволить себе сломаться. Но я вижу больше. Я вижу за этой стойкостью что-то хрупкое. Раненное сердце, которое отчаянно цепляется за остатки порядка, лишь бы не провалиться в бездну.

Она стоит у окна, как будто всё ещё надеется, что в небе вновь мелькнёт силуэт дракона. Но небо пустое. И надежда — тоже. Она видела, как Ловласс улетел. Она сидела взаперти, но все поняла.

— Мне жаль, — шепчу я дрожащим голосом. — Он… он улетел.

Свекровь оборачивается медленно, и в её взгляде нет былого упрёка, нет злости. Только печаль. Такая глубокая, такая всепоглощающая, что мне больно смотреть ей в глаза. Они полны слёз, так же как и мои. Одна боль на двоих. Одна потеря. На какое-то мгновение она колеблется — почти незаметно. А потом делает шаг вперёд и, как позабыв все границы и былую строгость, обнимает меня. Прижимается к моей груди с безнадежной нежностью. Мы становимся ближе, чем весь мир. Мы становимся единственными во всем белом свете, кто способен разделить боль. И мы обе рыдаем в голос, доверяясь. Я чувствую, как дрожит её плечо. Чувствую, как она борется сама с собой и проигрывает. Она не стальная женщина, а мать, потерявшая сына. Женщина с разбитым сердцем.

Я глажу ее по голове, как ребёнка. Мы не говорим ничего. Слова здесь бессильны. Лишь слезы стекают по щекам, обжигающие и безудержные. Слезы, которые копились все это время. Беспомощные и самые горькие на свете. Как я могла считать эту женщину врагом? Мы вместе любим Ловласса. Каждая по-своему. И каждой теперь предстоит научиться жить с разбитым сердцем.

— Он нашел мою мать, — вдруг говорю я.

— Что? — шепчет свекровь.

— Ловласс, он… Нашел мою мать.

Снова разворачиваю записку. Полианна Руззенс. Полианна — ее имя…

— Ловласс обещал и нашел, он… — слова тонут в новом потоке слез. — Он сдержал слово, а я нет…

Последнее, что он запомнит обо мне — предательство.

— Тогда поезжай, — говорит свекровь. — Если хочешь, Амелия… Я отнесу тебя к ней. Куда лететь? Мы… можем полететь вместе, если ты хочешь. Ты свободна. Ты…

И я крепче обнимаю ее. Мою свекровь-дракониху.

Собраться и полететь — оказывается просто, но эмоций нет, сил тоже. Свекровь-дракониха приземляется у южного дворца на границе Персиса и Орпеславии, и вот я уже стою на пороге, затаив дыхание. Пальцы сжимают дверную ручку, мне больно. Больно пальцам, больно в груди. Ловласс? Неужели это правда? Ты нашел ее? Стучу. Сейчас откроют слуги, придется объяснять кто я и к кому, но… Открывает она. Высокая прямая фигура, плечи слегка опущены под грузом долгих лет. Волосы — серебристые, собраны в аккуратный пучок. Силуэт родной и знакомый. До боли знакомый, и в то же время чужой от времени.

Я делаю шаг вперёд. Сердце подскакивает. 

— Полианна?… Полианна Руззенс это вы? — голос звучит тихо, но твердо.

Наши глаза встречаются, и мир застывает. Ее лицо. Красивое, с тонкими чертами. Идеальное лицо. Большие голубые глаза, добрые. Аккуратный маленький нос, нежная кожа, только… морщинки у глаз и у уголков губ. Я помню ее более молодой. Но я помню. Сомнения нет — женщина передо мной — моя мать.

Она смотрит на меня долго. Словно ищет во мне что-то потерянное. Ее губы дрожат, ладони прижаты к груди. Узнала? Она узнала меня?

— Да, это я, — звучит ответ. — Полианна Руззенс.

Делаю шаг ближе, не в силах сдержать эмоции.

— А… Амелия?.. — её голос срывается.

Одно только мое имя — и мир ломается. Слезы льются. Сегодня слишком много всего произошло. Самый длинный день в моей жизни. Мама тут же бросается ко мне, обнимая так сильно, словно я могу исчезнуть в любой миг.  Трусь щекой о ее плечо, а дышать все тяжелее. Это ее запах. Запах из детства, почти забытый — теплый, домашний, стирающий последние четырнадцать лет моей жизни и превращая в ребенка, которым я покинула свой дом.

— Мама, — выдыхаю я. — Мама, это я. Я нашла тебя.

— Ты живая… ты настоящая… — шепчет она в мои волосы. — Боже мой, ты живая…

Она смеётся — сквозь слёзы. Нервно и не веря, но это самый красивый смех, который я когда-либо слышала. Так может только мать. Это связь сильнее всего на свете.

— Амелия, какая ты красавица, моя девочка, — она отстраняется чуть-чуть, чтобы посмотреть на моё лицо. Пальцы дрожат, когда мама касается моей щеки. — Не верится… правда не верится…

И вдруг я понимаю, что у неё трясутся плечи. Она плачет, но при этом улыбается. Мамочка. Моя мама.

— Я так скучала, — говорю, едва слышно. — Каждый день.

Она прижимает меня к себе снова, и в этом объятии — всё: любовь, радость, сожаление. Как будто все годы расставания вдруг обернулись одним-единственным моментом — настоящим. Как будто и не было этих лет расставания.

Из соседней комнаты доносится топот. Знакомый, резкий. Я поворачиваюсь, не отрываясь от матери, и вижу отца.

Он замирает, как будто в него ударила молния. Лицо — квадратное и высоким лбом и бородой-лопатой, он такой, каким должен быть. Такой, каким я помню. В глазах сомнение.

— Папа, — выдыхаю я.

— Амелия?.. — голос дрожит. — Это… правда ты?..

Я киваю.

Он делает шаг. Потом ещё один. И в следующую секунду он обнимает нас с мамой обеих. Его руки крепкие, чуть неловкие, но в них — вся его сдержанная любовь. Он не плачет, но дыхание у него сбивается, а подбородок дрожит.

— Я… я думал, что больше никогда… — говорит он, но не может закончить.

— Но я вернулась, — шепчу я. — Я дома.

И в этом доме снова дышит жизнь. Мы все стоим, прижавшись друг к другу, и впервые за многие годы — мы вместе. Мы — семья.

— Почему? — наконец я задаю вопрос, который должен был быть задан. — Почему вы оставили меня? Почему отослали в общину подруг-отшельниц?

— Амелия, я… — мама отстраняется, с трудом подбирает слова. — Проклятье ведьмы… оно опасно, оно… мы лишь хотели тебя защитить.

— От кого?

— От нее. От ведьмы.

Смаргиваю. Что это значит? Она же уже меня прокляла, куда уж больше угрозы.

— Мы искали тебя, — говорит мама, — искали после гибели ведьмы, но… нам сказали, ты погибла. В общине… Мы думали.

— Кто вам сказал? — отстраняюсь, мой голос становится серьезным. — Подруга-старейшина?

— Не знаю, нам пришло письмо и…

За спиной слышны одинокие хлопки, одновременно оборачиваемся на хмурую женщину в черном платье — мою свекровушку. Она стояла там, выжидая, и теперь, видать, ее терпению пришел конец.

— Родители года, — фыркает свекровушка, приближаясь. — Сказали, что дочурка умерла, а вы и поверили — молодцы. Бросили ее там одну и рады.

— Не надо, — пытаюсь я.

— Что не надо, Амелия? Они точно от тебя что-то скрывают. Я не сомневаюсь. Чувствую запашок лжи.

Мама и папа во все глаза смотрят на свекровушку.

— Госпожа Ловласс, — бормочет мама, с почтением склоняя голову. — Что вы здесь делаете?

Она встречается со мной взглядами, и я киваю с легкой улыбкой, словно говоря: «Я буду в порядке, спасибо за все».

— Ты веришь им, Амелия? — спрашивает она меня. — Веришь людям, которые избавились от тебя, отдав в общину подруг?

Радость встречи больше разочарования, больше боли, больше тоски.

— Верю, — отвечаю негромко. — Я верю.

Свекровушка фыркает и делает шаг к моим родителям.

— Чтобы вы знали, — говорит она строго. — Амелия — моя невестка, она часть не только вашей семьи, но и моей. Если с ней что-то случится, я прилечу и испепелю все, что увижу.

— Н-невестка?

И свекровушка смеется диким хохотом, совсем не полагающим знатной даме. Она хлопает меня по плечу, наклоняется.

— Соскучишься — возвращайся, — ее шепот обжигает. — Амелия. А пока, добро пожаловать домой.

И она уходит, оставляя меня наедине с родителями. Я дома. Дома. Дома.