Глава 39

Бал продолжается. Гости чествуют близнецов, но самим именинникам не до торжества. Совсем не до торжества. Риз пришел в сознание и стал вести себя… не вполне адекватно. Он все оглядывается и кричит, сыплет проклятьями и пытается стряхнуть с себя невидимую пелену. На это больно смотреть.

— Поэтому проклятье и было на мне, — с нарочитой холодностью замечает Ловласс. — Я бы смог нормально жить.

Риз снова рычит и тут же падает, ударяясь о ледяной пол.

— Нужно больше снотворного, — говорит Ловласс не то мне, не то матери. — Пусть лучше спит.

Киваем, соглашаясь.

— Риз, — мать приближается, медленно опускается к сыну, но Риз набрасывается на нее, чуть не валя на пол.

Ловлассу удается в последний момент оттащить мать.

— Пойдемте, — говорит Ловласс. — Подумаем, что можно сделать.

Свекровь плачет, а я держусь, Ловласс старается не смотреть в нашу сторону, чтобы не было слишком больно. Риз продолжает вопли, а гости танцуют под очередную веселую песню. Через ходы для прислуги поднимаемся на второй этаж, туда, где комнаты.

Это было так давно, но кажется, что вчера. Ночь. Моя первая брачная ночь. Врывается Ловласс и тащит меня по коридорам, держа за запястье. Время замедляется. Как же быстро меняется жизнь.

— Гости ждут Георга Ловласса, — говорит свекровь. — Ты должен показаться. Хотя бы к концу вечера.

Меньше всего ему хочется улыбаться перед гостями, да и мне, признаться, тоже.

— Появитесь вместе, — продолжает она. — И приведите себя в порядок. Да?

— Да, мама.

Свекровушка покидает нас, возвращаясь к гостям, а мы… остаемся вдвоем в комнате. В комнате Георга Ловласса. Последний раз, когда я была здесь, я смотрела на исцарапанные стены и читала страшные надписи в дневнике, а сегодня… Комната выглядит обычной, чистой, убранной. Здесь же обитал Риз. Одновременно садимся на кровать, уставшие и потерянные, но… мы вместе, и это дарит надежду, согревает душу. Случилось то, чего не могло быть. И это сильнее любых преград.

Его ладонь находит мою. Медленно, осторожно — словно боится спугнуть. Его пальцы горячие, и от одного только касания мне хочется плакать. Я сжимаю его руку — инстинктивно, с неистовой жаждой удержать. Знаю, Ловласс здоров, и уже никуда не исчезнет, но все же… все же. Мир замирает. Остается лишь прикосновение кожи к коже, рваное дыхание, время замедляется, идет вспять.  

— Мы здесь, — Ловласс произносит это с неверием, с надрывом, словно сам себе не доверяет.

Я киваю. Горло сжато, голос застрял где-то глубоко.

Столько всего произошло, мир переменился, стороны переменились, но главное лишь одно — мы вместе, и от осознания этого становится слишком тепло и слишком спокойно.

— Я даже не переоделась… — слабо усмехаюсь, глядя на себя.

Тонкая сорочка с мятыми рукавами. Ловласс вытащил меня в этом из комнаты, а потом… я забыла о том, что надо бы переодеться, было не до этого. Интересно, что подумали те стражники, когда увидели меня. Ловласс смотрит на меня и вдруг улыбается — той же улыбкой из прошлого, улыбки с момента нашей встречи, теплой и родной, заботливой и искренней.

— Мои родители, — продолжаю я. — Они… я исчезла, ничего не сказав.

— Я могу отвести тебя домой, если хочешь.

Нет, я не хочу. Только не снова расставаться. Я буду рядом с ним, рядом с Ловлассом.

— Мы просто отправим голубя, — отвечаю я. — Этого будет достаточно.  — шепчет он.

Наклоняюсь к нему, легко, осторожно касаясь плеча щекой. Его дыхание обжигает висок. Сильный и родной, мой.

— Мы снимем проклятье, — говорю я шепотом. — И с Риза, и с меня. Все наладится.

Ловласс не отвечает сразу. Только ласково гладит по голове. До мурашек. Вдруг его губы касаются моих так бережно, словно пробуют первую ягоду клубники. Поцелуй не торопливый, не голодный — он наполнен нежностью и теплотой. Поцелуй — обещание. Я чувствую, как по коже бегут мурашки, дрожу изнутри. Мы целуемся, затаив дыхание, закрываю глаза.

Падаем на постель. Его рука на моей талии, моя — на его груди. Он медленно убирает с моего лба прядь, и я повторяю за ним. Отражения друг друга, изголодавшиеся, соскучившиеся.

— Я все еще проклята, — повторяю в очередной раз, словно это сможет обмануть наши чувства.

— Зато я уже нет и смогу сдержаться, — Ловласс щелкает меня по носу и тихонько смеется.

Мы замолкаем, но это молчание наполнено. Мы говорим глазами, пальцами, дыханием. Нам не нужны слова. Утыкаюсь ему в шею и закрываю глаза. Как я прожила без него весь этот год? Только сейчас осознаю, какие бледным было это время разлуки. Я словно жила в черно-белом мире, и только сейчас вернулись краски.

Снизу, будто из другого мира, доносится топот, чьи-то голоса. Затем — музыка, радостный крик. Праздник продолжается, и скоро наш выход. Свекровушка просила — значит это важно.

Ловласс приподнимается, неохотно, лениво. Смотрит на меня с мягкой улыбкой, запоминая меня целиком.

— Нас ждут, — говорю. — Надо бы…

— Надо бы, — соглашается Ловласс и смех тонет в бороде.

— Я тогда…

Пойду к себе в комнату и переоденусь, но договаривать нет смысла, Ловласс кивает. Меньше всего хочется уходить, расставаться. Здесь так тепло, как под пуховым одеялом в стужу. А там, снаружи… Мне словно предстоит уйти в бурю, и так не хочется.

— Ты же больше не исчезнешь? — тихо, с легкой хрипотцой спрашиваю я.

— Больше никогда, Амелия.

Мое имя. Ласковое, нежное. Ловласс поднимается, собираясь идти в омывальню. Часть меня, безрассудная и нетерпеливая хочет быть с ним. Хочет залезть вместе в горячую воду, но это слишком опасно. Опасно для нас обоих. Все будет, надо только снять с меня проклятье.

— До встречи, Амелия.

— До встречи, Георг. До встречи.

Он склоняется ко мне и легко касается губами лба. Уходи, Амелия. Уходи, скорее! Прочь. Закрываю глаза и спешно покидаю его комнату. И пусть между нами невозможно большего. Пока невозможно. Но сердце больше не колотится в тревоге неопределенности — оно бьется с надеждой. Я жду. И точно знаю. Мы отыщем выход. Однажды.