Глава 12

СТЁПА

После вечеринки во мне что-то окончательно ломается. Не тихо, не аккуратно — с треском, будто внутри лопнул стальной трос, годами удерживающий конструкцию.

Я просыпаюсь не с привычной холодной головой, а с ощущением жидкого огня под кожей. Меня будто изнутри подогревает. Челюсть ноет от того, как сильно сжимал её во сне.

Больше не хочу держать дистанцию. Не хочу быть правильным. Не хочу держать себя в кулаке.

Я хочу её. И впервые не собираюсь делать вид, что это можно переждать.

Спускаюсь на кухню. Иду за водой, а на деле — ищу Нину. Злюсь на себя, но ноги несут сами.

Девчонка стоит у холодильника. На ней старые спортивные шорты, растянутая футболка, растрёпанные волосы. Достаёт молоко, и у меня мгновенно пресекается дыхание. Так просто. Так обыденно. И от этого ещё невыносимее.

Тихо приближаюсь. Она замечает меня краем глаза и замирает, считывая что-то в моём взгляде. Напрягается.

— Рано встала, — подхожу вплотную, перехватываю её за талию и рывком притягиваю к себе.

Хочу поцеловать. Сейчас. Сразу. Чтобы стереть эту дурацкую ночь и начать с чистого листа. С того момента, где нас прервали. Но она резко упирается ладонями мне в грудь.

— Не надо, — отводит взгляд, будто собирается с силами. — То, что было вчера… это была ошибка.

— Ошибка? — повторяю, чувствуя, как внутри что-то обрывается. — Ты серьёзно?

— Серьёзнее некуда, — скрещивает руки на груди, закрываясь. — Это больше не повторится, Степан.

Моё полное имя режет мне слух. И от этого ещё больнее. Не «Аксёнов», не «ледяная статуя», не «Стёпа». А Степан.

— Ты чего, трусишь? — выходит грубее, чем хотелось бы. Кровь в венах закипает.

Её глаза темнеют, становятся почти чёрными.

— Я не трушу.

— Тогда чего бежишь? — усмехаюсь, но в голосе сталь. — Трусиха.

Нина резко выдыхает, ноздри едва заметно дрожат.

— А ты — говнюк, — шипит она. — Которому от меня нужен только секс. Как и всем остальным.

Слова бьют точно в солнечное сплетение.

— Действительно так думаешь? — спрашиваю очень тихо.

— А разве нет? — нервно смеётся Симонова, но в глазах блестит обида. — Ты же не про отношения. Ты про связь «без обязательств», да? Скажешь, я ошибаюсь?

Права. Чёрт возьми, она абсолютно права. Именно этого я и хотел. Взрыв, страсть, и чтобы потом всё осталось как прежде. Без этих дурацких привязанностей. И то, что она видит меня насквозь, сводит с ума.

— Зашибись, — цежу сквозь зубы. — Значит, я говнюк. А ты — святая. Понял. Забей!

Я разворачиваюсь и ухожу, хлопая дверью так, что стекло дребезжит. Всё горит: от злости, от обиды, которой быть не должно, и от желания, которое стало только острее.

Ещё и Слава с Васькой сообщили, как назло, что их не будет пару дней.

Как, спрашивается, держать себя на поводке, зная, что мы будем в доме одни целых сорок восемь часов?

В универе иду с одним желанием — доказать себе и ей, что мне плевать. Что она — просто ещё одна девчонка. Выбираю самую заметную красотку, Ирку из параллельной группы. Флиртую, нарочито касаюсь её плеча. И всё время ищу глазами Нину.

Она проходит мимо. Смотрит прямо перед собой. Будто я — пустое место. Будто на кухне не было этой чёртовой ссоры. Просто уходит в сторону библиотеки.

Это выбешивает окончательно. Её спокойствие. Её безразличие. Никогда не был тем, кого легко игнорировать. А она делает это профессионально. Самая настоящая беда на мою голову.

Я жду десять минут, больше не выдерживаю. Срываюсь с места.

Библиотека пахнет старыми книгами и тишиной, которая давит на уши. Нахожу Симонову в дальнем углу. Стоит спиной, читает. Свет из окна падает на волосы, делая их почти золотыми.

Я подхожу раньше, чем включаются мозги. Чувствую её запах — лёгкий, тёплый, сводящий с ума. Этот аромат дурманит разум лучше любого афродизиака.

Она вздрагивает, ощущая моё присутствие, но я не даю ей обернуться. Вжимаюсь грудью в её лопатки. Нина оказывается зажата между моим телом и бесконечными рядами книг. Её ладонь инстинктивно ложится на стеллаж, пальцы вцепляются в деревянную полку.

— Аксёнов… — выдыхает. В голосе нет страха. Только та же ярость, что и во мне.

Я придвигаюсь ещё плотнее, чувствуя каждой мышцей торса изгибы изящной спины. Каждое её движение, каждый рваный вдох отзывается во мне ударом тока. Наши бёдра соприкасаются слишком тесно, я чувствую жар Нины сквозь одежду.

— Что, Симонова? — обжигаю дыханием чувствительную кожу у неё за ухом. — Убегаешь опять?

— Отпусти.

— Нет, — моя челюсть напряжена так, что скулы сводит. Ладони ложатся на полки по обе стороны от неё, окончательно запирая девчонку в кольцо.

Она пытается дёрнуться, но я только сильнее давлю всем телом на её спину, не оставляя пространства даже для воздуха. Книга выпадает из её руки на пол с глухим шлепком. Нина замирает, пальцами намертво впиваясь в дерево стеллажа.

Я вспыхиваю. Весь. Сразу. От этой позы, от того, как она беззащитно и в то же время вызывающе прижата ко мне.

— Чего ты добиваешься? — шепчет, глядя куда-то на корешки книг перед собой.

— Не знаю, — честно отвечаю, зарываясь лицом в длинные, светлые волосы. — Ты первая, из-за кого в голове такой бардак. Не могу это выключить.

Я чувствую, как её сердце колотится — ощущаю этот бешеный ритм своими рёбрами.

— Я же сказала… больше ничего не будет.

— А я не согласен, — перехватываю подбородок Симоновой пальцами, заставляя чуть повернуть голову, но не разворачивая её саму.

Я смотрю на её профиль, на розовые губы. Она в западне, и мы оба это знаем.

— Ты врёшь. И себе, и мне. Ты хочешь того же самого.

— Не хочу!

— Лжёшь.

— Чего ты хочешь, Стёп?

Я сглатываю. В горле пересохло.

— Тебя!

Сильнее сжимаю подбородок Нины и, дотягиваясь до пухлых губ, целую. Не выпускаю из этого тесного захвата. Это неудобно, остро, почти болезненно, но от этого ещё более крышесносно. Впиваюсь в желанный рот, и Нина сначала пытается укусить меня, но потом… Потом всё же отвечает, откидывая голову мне на плечо. Её пальцы, до белизны сжимавшие полку, теперь царапают дерево в такт нашему дыханию.

Мы погружаемся в этот поцелуй, теряя связь с реальностью. Глубже. Отчаяннее.

— Ненавижу тебя, — шепчет, когда я втягиваю в рот её распухшую нижнюю губу.

— Знаю, — отвечаю, не разрывая контакта.

Желание, поглотившее нас, не знает жалости. Оно тяжёлое, горячее, рвётся наружу. И единственное, что нас сейчас сдерживает — это стеллажи библиотеки и осознание того, что мы здесь не одни. Но даже это уже почти не имеет значения.