Глава 15

СТЁПА

Дом тот же. Стены те же. Даже часы тикают так же раздражающе мерно. Но внутри ощущение, будто всё сдвинулось на пару сантиметров в сторону, и теперь ни одна вещь не стоит ровно.

Мы вернулись из общаги под вечер. Нине сказали прийти утром в студсовет — если место ещё не заняли, могут оформить. Она кивала так спокойно, будто речь о рутинной записи к стоматологу, а не о том, что она съедет из этого дома. Из моей жизни.

А у меня в голове с того момента одна мысль по кругу, как заевшая пластинка:

Утром. У меня есть только эта ночь.

Симонова сидит на диване в гостиной, поджав под себя здоровую ногу, а вторую вытянула вдоль подушек. Лодыжка немного припухла. Нина делает вид, что всё нормально, сосредоточенно листает что-то в телефоне, но я вижу, как она иногда едва заметно морщится.

— Болит? — спрашиваю, прислонившись плечом к косяку и наблюдая за ней.

— Не драматизируй, Аксёнов, — бурчит Симонова, не поднимая глаз. — Жить буду. До свадьбы заживёт.

Я подхожу ближе, присаживаюсь на корточки прямо перед ней. Она мгновенно напрягается, откладывая телефон.

— Ты чего?

— Ногу покажи.

— Стёпа…

— Нин, не беси. Покажи ногу.

Она закатывает глаза, демонстрируя всё своё «восхищение» моим командным тоном, но послушно убирает руку. Я осторожно беру её ступню в свои ладони. Тёплая. Маленькая. И вдруг меня накрывает каким-то странным, совершенно непривычным ощущением — не чистым желанием, не обжигающей страстью. Чем-то гораздо глубже. Как будто мне доверили что-то ужасно хрупкое, и я боюсь даже дышать громко, чтобы не повредить.

— Ай, — шипит она, когда я слегка нажимаю пальцем сбоку.

— Связки потянула, — констатирую я. — Сейчас лёд принесу.

— Не надо, сама справлюсь…

— Не справишься. Сиди ровно.

Я уже иду на кухню. Достаю пакет замороженных овощей, быстро заворачиваю его в чистое полотенце. Возвращаюсь и снова опускаюсь перед ней.

— То же мне командир, — ворчит Нина, но ногу всё равно покорно кладёт мне на ладонь.

— Только с особо вредными и непослушными пациентами.

Я прикладываю лёд к её лодыжке. Она вздрагивает от резкого контраста температур:

— Холодно!

— Надо, Симонова. Придётся потерпеть.

— Ты всегда такой занудный, когда заботишься?

Слово «заботишься» врезается куда-то под рёбра, выбивая воздух из груди.

— Я не забочусь, — стараюсь не смотреть ей в глаза. — А предотвращаю твоё нытьё в будущем. Чистый прагматизм.

— Ааа, ну да. Конечно. Кто бы сомневался.

Молчим. Слышно только её ровное дыхание и это вечное тиканье часов, которое теперь кажется не раздражающим, а отсчитывающим секунды до её ухода.

— Стёп…

— Мм?

— Ты ведь не хочешь, чтобы я переехала, да?

Вот так. Без разбега. Сразу в солнечное сплетение. Я поднимаю на неё взгляд. В карих глазах нет издёвки или обвинения. Просто наблюдение. Как будто Симонова внимательно смотрит, как я сейчас буду выкручиваться из этой ситуации.

— С чего ты взяла?

— Не знаю. Чувствую.

Нина бесит меня тем, что слишком часто попадает в самую точку. Прямо в десятку.

— Это просто неудобно, — пожимаю я плечами, концентрируясь на пакете со льдом. — Там условия не очень. Душ один на этаж, вечная очередь за кипятком.

— Я жила и в более худших условиях, — спокойно отвечает она. — Зато сама. Никому не обязана. Своя жизнь. Понимаешь?

Своя жизнь.

Без меня.

— Там контингент мутный…

— Ой, только не начинай свои дедовские страшилки про ужасы общажной жизни.

Я сжимаю зубы. Раздражение — отличная, проверенная маска. За ней всегда проще спрятать всё остальное, что лезет наружу.

— Здесь тебе объективно лучше.

Она смотрит на меня долго. Слишком долго, будто просвечивает рентгеном.

— Или тебе лучше, что я рядом?

В этот момент мне хочется просто встать и выйти из комнаты. Потому что девчонка опять чертовски права. А я патологически не готов признать это вслух.

— Ты драматизируешь, Симонова.

— А ты врёшь, Аксёнов.

У меня внутри что-то резко дёргается, рука непроизвольно сжимается, и я чуть сильнее прижимаю лёд к больному месту.

— Эй! Больно же!

— Извини. Задумался.

Нина тяжело выдыхает, расслабляясь.

— Стёп… я не убегаю от тебя. Просто хочу свой собственный угол. Понимаешь?

Нет.

Понимаю умом, но категорически не принимаю.

— Угу, — отвечаю глухо.

Она внимательно изучает моё лицо, будто пытается запомнить.

— Спасибо, что возишься со мной.

— Да перестань. Ничего особенного.

— Нет, правда. Ты… ты хороший, Стёп. На самом деле.

Меня будто током бьёт от этого простого слова.

Хороший.

А в моей голове по-прежнему крутится гнилая мысль о том, как сделать так, чтобы её заявление в студсовете просто «потерялось» в недрах канцелярии. Я встаю слишком резко, почти отталкивая её ногу.

— Ладно, держи лёд ещё минут десять. Не меньше.

— Ты куда?

— Воды попить. В горле пересохло.

Я сбегаю на кухню, хватаюсь пальцами за край столешницы, дышу. Внутри всё гудит, как перед серьёзной дракой. Только дерусь я сейчас сам с собой.

Достаю телефон. Большой палец привычно открывает чат с Лёхой.

Пишу: «Друг, тема есть по студсовету…»

Замираю. Стираю всё к чёртовой матери.

Снова печатаю, стиснув зубы:

«Нужно, чтобы место в общаге ушло другому человеку. Симонова должна остаться в пролёте».

Палец зависает над кнопкой отправки. Она сказала это так просто — «Я хочу свой угол» — а у меня такое ощущение, будто кто-то со всей дури долбанул кулаком по моей грудине.

Свой угол.

Словно всё, что между нами произошло ночью, — всего лишь временная остановка. Вынужденная пересадка. А не пункт назначения.

Я стою на кухне уже минут пять, уставившись в тёмный, безжизненный экран телефона. В нём тускло отражается моё лицо — хмурое, злое, совершенно растерянное. Отличный набор характеристик для того, чтобы называться «хорошим».

Я ведь всерьёз хотел это сделать. Позвонить Лёхе. Попросить, надавить своими связями, чтобы это чёртово место ушло кому угодно — любой заучке, любому льготнику, только не ей. Потому что мысль о том, что Нина будет жить где-то ещё…

Что вечером её не будет на этой самой кухне.

Что я не услышу через стенку, как она воюет с феном, когда тот в очередной раз глохнет от перегрева.

Что эта невыносимая вредина не будет по утрам босиком шлёпать по коридору, сонная и взъерошенная…

Эта мысль почему-то ощущается как личная потеря. Не просто потеря соседки, а потеря чего-то жизненно важного. И это бессилие безумно раздражает меня.

Я возвращаюсь в гостиную. Она уже отложила телефон и просто смотрит в потолок, о чём-то думая.

— Нин.

— Мм?

— А если… ну, чисто гипотетически… тебе место не дадут? Если всё занято?

— Значит, не судьба. Останусь пока тут, если вы не выгоните. Подожду следующего шанса.

Пока тут.

Как будто это просто временная стоянка. Камера хранения для вещей.

— Ты так спокойно об этом говоришь, — хмыкаю я, присаживаясь на край кресла.

— А что мне, истерику закатить? — переводит взгляд на меня. — Стёп, это просто жильё. Стены и крыша.

Нет, Симонова. Это не просто жильё. Это «ты» здесь. Рядом. В моей зоне досягаемости. В моей жизни каждый божий день. Но вслух я выдаю совсем другое:

— Там постоянно шумно. И парни в общагах какие-то мутные всегда крутятся.

— Ооо, началось, — она весело закатывает глаза. — Снова включился режим «заботливый старший брат».

— Я тебе не брат, Нина. Поняла?

Слова вылетают изо рта быстрее, чем успеваю их отфильтровать или смягчить.

Симонова глядит мне прямо в глаза. Долго, пронзительно, почти не моргая.

— Я заметила, — очень тихо произносит она.

И в этот миг между нами в воздухе снова виснет то самое. Невидимое. Горячее. То, что началось той ночью, и оно никуда не делось, не остыло — оно просто живёт под кожей, пульсируя в такт сердцу.

Я сглатываю, пытаясь вернуть контроль над голосом.

— Просто… — провожу рукой по затылку. — Я, кажется, привык к тому, что ты постоянно где-то рядом.

Симонова удивлённо вскидывает бровки. Такого признания она точно не ожидала.

— Привык?

— Да. Ты бесишь, орёшь на меня, вечно злишь своими выходками… но я привык.

Нина вдруг тихо, по-доброму смеётся.

— Боже, Аксёнов. Романтик года.

— Я стараюсь. Учусь на ходу.

Наступает тишина. Тёплая, немного неловкая, но какая-то правильная.

— Стёп… — она переводит взгляд на свою припухшую ногу, а потом снова на меня. — А тебе не страшно?

— А чего бояться?

— Того, что между нами сейчас происходит.

Теперь уже я застываю.

Страшно ли мне?

Да меня, чёрт возьми, трясёт изнутри мелкой дрожью с того самого мгновения, как я впервые её поцеловал в ванной на вечеринке.

— Немного, — честно отвечаю я.

— Мне тоже, — признаётся и она, и её голос чуть вздрагивает. — Я себя рядом с тобой вообще не узнаю. Сама на себя не похожа.

— В плохом смысле?

Нина отрицательно качает головой. И это её молчаливое «нет» бьёт по мне сильнее, чем если бы она прямо сказала «я тебя хочу». Потому что «хотеть» — это про тело, про физику. А вот это её признание — это уже куда глубже.

Я вдруг окончательно понимаю: если сейчас реально начну что-то мутить с этим местом в общаге, если обману её доверие, то всё испорчу. Раз и навсегда.

— Нин.

— А?

— Если тебе завтра дадут место… я помогу тебе перевезти вещи.

Она удивлённо моргает, явно не веря своим ушам.

— Серьёзно? Без подколов?

— Да, — это слово даётся мне тяжелее, чем максимальный жим лёжа на тренировке.

Симонова расплывается в улыбке. И в этой улыбке — искренняя благодарность. И что-то ещё. Личное. Совсем интимное, только для нас двоих.

— Спасибо, Стёп.

Я небрежно отмахиваюсь, скрывая смущение.

— Ты сегодня какой-то… другой. Совсем не тот Аксёнов, к которому я привыкла.

— Это всё потому, что ты меня той ночью окончательно сломала. Все настройки сбила.

Она мгновенно заливается краской.

— Замолчи сейчас же! — испуганно осматривается, боясь, что нас могут услышать Васька со Славой.

— Поздно, Симонова. У меня психологическая травма.

Она не выдерживает и, смеясь, бросает в меня диванной подушкой. Я ловко ловлю её в воздухе. Мы оба заливаемся смехом. И на одну короткую секунду всё действительно становится простым. Лёгким. Почти нормальным.

Но глубоко внутри свербит тихое осознание:

Если Нина завтра действительно уедет — я буду скучать. Сильно. Неприлично, запредельно сильно. И, похоже, это уже не про физическое желание.