Глава 27. Свободны

Апрель

Проснуться в камере… Ну такое себе.

А дрыхнущий на соседней шконке брат — вообще TOO MUCH.

Медленно сажусь, сморщившись от головной боли, ставлю ноги на пол. Аккуратно кручу головой влево-вправо, хрустя позвонками.

В памяти вспышками — картинки прошлой ночи. Балаклавы, дубинки… Мне прилетело по печени пару раз. Потом — мордой в стол, руки за спину… и нас увели.

Пиздец.

За что?

Богдан ворочается, стонет. Открывает глаза. Лицо у него опухшее, синяк под правым глазом.

— Живой? — хрипло спрашивает меня.

— Не очень, — отвечаю. — Что за херня вообще?

Он садится, трёт лицо ладонями. Выдыхает тяжело.

— Подстава, — говорит просто.

— Чья?

— Волкова.

Застываю на секунду.

— Ты прикалываешься?

Качнув головой, Богдан встаёт. Подходит к решётке, упирается лбом в холодный металл.

— У него там глаза есть. В «Руинах». Видимо, давно следит. Мы оба в клубе — идеальный момент для него. Наркота, торгаши… Легко прицепиться.

— Но у нас же ничего не было.

— Им похеру, — усмехается брат. — Они ждут, когда мы позвоним отцу. Когда папа прилетит сюда спасать сыновей. Волков хочет встречи на своей территории. Он — маньяк, блядь, долбанутый.

Блядь…

— Тогда не будем давать Волкову то, что он хочет.

Богдан разворачивается ко мне. Взгляд жёсткий.

— Ты прав, братишка. Надо переждать. Нас отпустят, когда поймут, что улик нет.

День тянется медленно. Тупо. Скучно. Богдан спит. Я сижу, думаю. Голова раскалывается.

В камере холодно, пахнет затхлостью.

Время едва ползёт. Один час… Два… Три…

К вечеру дверь наконец открывается. Входит Волков. Вид расслабленный, самоуверенный, руки в карманах брюк. Лицо спокойное, довольное.

Внимательно смотрит то на меня, то на Богдана.

— И как вам антуражик? — обводит взглядом камеру. — Привыкли уже? Зацените — вместе вас поселили. Вы же семья.

Закипаю. А Богдан выглядит расслабленно.

— Дядя Гена пришёл нас отпустить, да? — скалится брат.

Волков сжимает челюсти, потом рявкает:

— Свободны!

Богдан посмеивается.

— Улик нет?

— Улик нет, — подтверждает Волков.

Богдан резко встаёт и с борзым видом подходит к менту. Поправляет ему китель и насмешливо произносит:

— В следующий раз, когда решишь скрасить мой досуг, пусть это будет Диснейленд. Идёт?

— Пошёл вон! — орёт Волков.

— Тебе бы таблеточек попить, — продолжает глумиться Богдан. — Давление, наверное, под двести. Смотри, какой красный.

— Ты у меня на неделю здесь останешься! — угрожает мент.

Богдан спокойно отвечает:

— Ну попробуй, оставь. Если тебе погоны жмут.

Волков из красного становится бордовым. Ещё скончается тут из-за нас.

Увожу брата из камеры. Мы ничего не подписываем, никаких протоколов. Просто получаем свои вещи, и всё.

Вот такой вот беспредел!

Выходим из участка. Темнеет. Небо серое, фонари загораются один за другим. У входа стоит патрульная машина. Внутри — Алиса…

Она сидит на заднем сиденье с открытой дверью. Ноги снаружи. Видимо, ждёт отца.

Сердце сжимается.

Богдан достаёт телефон, вызывает такси.

— Пошли, — говорит он.

Не могу сдвинуться с места.

— Апрель, пошли, — повторяет жёстче.

— Иди без меня.

Богдан останавливается, оборачивается.

— Ты сейчас про что?

— Иди.

Он тоже замечает её. Качает головой, выдыхает раздражённо. Потом разворачивается и уходит. Через минуту подъезжает такси. Богдан садится и уезжает.

Я стою.

Алиса поднимает голову. Её взгляд находит меня. Она медленно и нерешительно выходит из машины. Закрывает дверь тихо, осторожно. Идёт ко мне.

Останавливается в шаге.

Лицо бледное. Под глазами тёмные тени, глубокие, словно она не спала несколько дней. Волосы растрёпаны, куртка расстёгнута. На шее — тонкая цепочка, я её раньше не замечал.

Дышит неровно, сжав губы и стиснув кулаки. А глаза…

Её глаза пустые, усталые. Но в них что-то ещё. Боль, страх, отчаяние…

Она медленно поднимает руку. Тянется к моему лицу. Пальцы дрожат. Коснувшись разбитой скулы, проводит по ней нежно, аккуратно.

Её губы вздрагивают от безмолвного всхлипа.

Она сдерживается, но я вижу. Вижу, как ей больно. Мне тоже больно. Не от прикосновения. Оттого, что она рядом. Оттого, что я не могу её обнять.

Хочется притянуть к себе, зарыться лицом в её волосы. Прошептать, что всё будет хорошо.

Но не могу.

Не имею права.

— За что? — шепчет она. Голос дрожит. — За что вас задержали?

Открываю рот, собираясь ответить, но слова застревают в горле.

— За что тебя… избили?

Дверь участка открывается, и выходит Волков. Я резко отшатываюсь от неё. Отстраняюсь от прикосновения. От всего. Разворачиваюсь и ухожу.

Иду быстро, не оглядываясь. В сумерки города. Иду пешком к клубу за своей тачкой.

Ноги гудят. Голова раскалывается. Всё тело — сплошная боль.

Но я иду и иду. И не останавливаюсь, пока не слышу сзади звук мотора.

Машина притормаживает рядом. Окно опускается.

Волков.

— Садись, — говорит он. — Поговорим.

Останавливаюсь. Его лицо спокойное, но в глазах что-то жёсткое.

Открываю дверь, сажусь. Машина трогается с места и медленно катится по улице. Оба молчим. Тишина тяжёлая, долгая.

И раз уж он ничего не говорит, начинаю:

— Я вроде не отсвечиваю больше в жизни Алисы. Чё неймётся-то?

Волков усмехается.

— Ты тут ни при чём, — отвечает спокойно. — Этот клуб давно на контроле. Вчера взяли торговца.

— И нас заодно, — хмыкаю.

Он снова замолкает.

— Послушайте, — выдыхаю я. — Я оставил Вашу дочь в покое. А Вы не трогайте мою семью, ясно?

Волков поворачивает голову. Взгляд холодный.

— Это угроза, сынок?

— Да.

— Смельчак, — лыбится, качает головой.

Потом его лицо становится серьёзным, жёстким.

— Может, ты и оставил мою дочь в покое, — говорит он медленно, — вот только легче не стало. Она почти не выходит из комнаты. Выглядит так… так, словно вся жизнь из неё ушла. Это ты виноват.

Сердце сжимается от боли. Но я не показываю её.

— Не перекладывайте с больной головы на здоровую, — отрубаю жёстко. — Алиса — Ваша проблема. Вот и решайте.

Волков сжимает руль так, что пальцы белеют.

Впереди светофор. Красный.

Он останавливается. Я открываю дверь и выхожу.

Да пошёл он нахер со своими нравоучениями! Он мне никто!

Иду дальше, не оглядываясь.