Глава 36. Прослушка

Апрель

Дом встречает темнотой и тишиной. Час ночи. Отец давно спит, Людмила всё ещё торчит в Казани.

Иду к лестнице, и в голове только одно: Алиса. Её смех. Её губы. Наше свидание…

Из гостиной доносятся басы — глухие, вибрирующие сквозь стены.

Богдан.

Конечно, блядь. Кто ещё?

Он разлёгся на диване, как король на троне. Ноги на подлокотнике, бутылка вискаря в руке, на лице эта его вечная ухмылка, от которой иногда не по себе.

— О, братец! — поднимает бутылку в приветствии. — С дочкой мента катался?

Не отвечаю. Иду к бару, наливаю воды. Горло пересохло — то ли от волнения, то ли от того, что собираюсь сказать.

— Богдан.

— М?

— Надо поговорить.

Он садится, ставит вискарь на столик. В глазах — любопытство хищника, почуявшего добычу.

— Слушаю внимательно.

— Я сорвался. Не смог, понимаешь?

Богдан прищуривается, внимательно глядя мне в глаза.

— А что я должен понять?

— Алиса и я. Не смог держаться от неё подальше.

Пауза. Он наклоняет голову, будто не расслышал.

— Продолжай.

— Я люблю её. Хочу быть с ней. Официально.

Тишина.

А потом он смеётся — коротко, лающе.

— Ты ебанулся?

— Может быть.

— Волков тебя закопает.

— Пусть попробует.

Богдан поднимается. Подходит ко мне — близко, слишком близко.

— Ты помнишь наш договор?

— Помню.

— Ты обещал закончить с ней. Ради себя и отца.

— И я закончил… Но меня не хватило надолго. Потому что не могу без неё.

Качает головой. Что-то похожее на удивление мелькает в глазах — и тут же гаснет.

— Блядь, Апрель… Ты прямо как отец. Тебе нужна девка, которая тебе не подходит.

Сжимаю кулаки.

— Осторожно, брат. Ты вновь начинаешь опасную тему.

— Ладно, затыкаюсь, — его голос становится холоднее и циничнее. — Но он не даст вам быть вместе. Я про Волкова.

— Я не прошу у него разрешения, — делаю шаг вперёд. — Я прошу тебя. Не лезь к ней. Не трогай. Не используй. Не играй с ней в свои глупые игры!

Богдан пожимает плечами. И вдруг выдаёт:

— Окей.

— Что?

— Окей, — повторяет, ухмыляясь. — Не буду лезть к твоей девочке. Мне она не нужна. Просто весело было смотреть, как ты психуешь.

Сжимаю челюсти.

— Ты мудак.

— Знаю, — ухмыляется.

Поворачиваюсь к выходу. Хватит на сегодня.

— Апрель.

Останавливаюсь. Трек заканчивается. Секунда тишины. А потом из динамиков льётся совсем другое.

Стон.

Женский.

Знакомый до боли.

Кровь стынет в жилах.

— Апрель… — её голос, прерывистый, задыхающийся. — Не останавливайся… пожалуйста…

Мой голос. Низкий, хриплый:

— Не остановлюсь.

Звуки. Вздохи. Стоны. Наши голоса — переплетённые, интимные.

Медленно оборачиваюсь. Богдан стоит у стереосистемы с пультом в руке. На лице — торжество охотника, загнавшего добычу.

— Сюрприз, братец.

Не могу дышать. Не могу пошевелиться. Стою и слушаю.

Наш секс. В машине. Вчера. Каждое слово, каждый выдох, каждый момент, который казался только нашим.

И снова её голос, чёткий, ясный:

— Плевать на отца. На твоего брата. На всех…

Запись обрывается.

Тишина такая густая, что можно резать ножом.

— В твоей машине стоит прослушка, — Богдан говорит буднично, словно о погоде. — Степан поставил. Давно. По моей просьбе.

Внутри что-то лопается — как струна, натянутая до предела.

— Ты… — слова застревают в горле.

— Хотел знать, чем ты дышишь, — пожимает плечами. — С кем общаешься. Контролировать ситуацию.

— Ты следил за мной?!

— За твоей безопасностью.

— Ты записал нас?!

— Технически — Степан. Но да, по сути, конечно, я, — скалится.

Срываюсь. Хватаю его за грудки, впечатываю в стену.

— Ты сука! Мудак! Что ты сделаешь с записью?!

Он даже не сопротивляется. Просто смотрит — спокойно, почти ласково.

— Не знаю ещё. Могу Волкову отправить. Интересно будет посмотреть, как он отреагирует.

Всё внутри взрывается — красным, чёрным, слепым.

Удар. В лицо. Костяшки хрустят, кровь брызгает из его носа.

Он падает. Я сверху.

Бью. Ещё раз. И ещё. Кулаки мокрые, скользят по его лицу.

— Зачем?! — ору. — Зачем ты это делаешь?!

Богдан отбрасывает меня — резко, сильно. Лечу спиной на журнальный столик, стекло трещит.

Он встаёт. Вытирает кровь с разбитых губ и растягивает их в страшной улыбкой.

— Потому что я обожаю контролировать. Тебя. Этот город. Всё. Потому что мне нравится доставать из тебя монстра, которым ты и являешься.

Поднимаюсь. Рёбра ноют, но эта боль где-то далеко, за пеленой ярости.

— Я не монстр. Я изменился.

— Пф-ф! Уверен? — лыбится, стучит языком по опухшей губе.

Снова иду на него. Он готов — бьёт первым, в челюсть. Башка дёргается, но устоять получается. Отвечаю — в солнечное. Он сгибается. Кашляет.

Мы дерёмся молча, как два зверя в клетке. Переворачиваем столик. Лампа летит на пол. Ваза разбивается о стену.

Кровь. Хруст. Тяжёлое дыхание.

Неожиданно дверь распахивается.

— Какого хрена здесь происходит?!

Отец. В халате, взъерошенный, лицо багровое от злости.

Мы с Богданом замираем — два избитых пса посреди разгромленной гостиной.

— Вы что творите?! — рявкает он.

Богдан сплёвывает кровь.

— Семейная традиция.

— Апрель, к себе! Немедленно! — рявкает отец

— Он…

Но он не даёт мне объяснить.

— Я сказал — к себе!

Сжав челюсти до скрипа, иду к двери. Останавливаюсь, смотрю на Богдана.

— Если ты отправишь эту запись Волкову, — говорю я ровно, каким-то мёртвым голосом, — я тебя убью.

Богдан улыбается разбитыми губами.

— Посмотрим.

***

Падаю на кровать. Руки трясутся. Лицо горит. Рёбра ноют при каждом вдохе. Но это всё — фон. Шум. Главное — запись.

Богдан может отправить её Волкову в любой момент. И тогда…

Волков убьёт меня, потому что я спал с его дочерью. Потому что опорочил. Или просто запрёт Алису. Или отправит куда-нибудь, где я её никогда не найду.

И я потеряю её. Снова. Навсегда.

Достаю телефон. Открываю чат с ней. Пальцы зависают над клавиатурой.

Что написать? «Привет, мой брат записал, как мы трахаемся, и может отправить это твоему отцу»?

Блядь.

Бросаю телефон. Лежу в темноте. Смотрю в потолок.

Счастье, которое грело изнутри ещё час назад — сдохло. Вместо него — холод и это ёбаное ощущение, что песок утекает сквозь пальцы.

И я ни хрена не могу сделать.