Глава 38. Я — не он

Апрель

Два дня я словно в аду. Два дня я не говорил с Алисой…

После драки отец вызвал меня к себе. Он сидел за столом с каменным лицом, сцепив пальцы рук.

— Телефон! — рявкнул коротко.

— Что? — я напрягся.

— На стол. Сейчас.

— Нет.

Но мой отец не умеет принимать отказов. И ему пришло в голову помирить нас с Богданом.

— Пока не разберёмся с этим бардаком — никаких контактов с дочерью Волкова. Ты меня понял? — давил на меня он.

— Отец…

— Я спросил: ты меня понял? Посмотри, в кого вы превратились! Вы же братья, вашу мать! И что вы делаете? Делите девчонку?!

Выводы он сделал нихера не правильные. Богдан не торопился внести ясность в ситуацию, а я не спешил говорить о прослушке в моей машине. Потому что это не по-пацански — жаловаться отцу.

Два дня, сука! Два дня я был заперт в этом доме, как в тюрьме. Без телефона. Без возможности объяснить Алисе, что происходит.

Шёл ли Богдан на контакт со мной в эти два дня? Нет.

Пытался ли я? Да.

Я просил его удалить запись и не втягивать Алису в это дерьмо.

Достучался ли я до брата? Конечно, нет.

Сегодня утром отец вернул мне мобильник. Молча. Бросил на кровать и вышел.

Тридцать два сообщения от Алисы. Каждое — как удар под дых.

Блядь…

Мне всё время кажется, что я тяну её на дно. Она этого совсем не заслуживает. Бредовые мысли, что Рома подходит ей больше, душат, не дают дышать. Что, если это и правда так, а?

Да, мы можем уехать. Да, мы можем оставить этот город, перевернуть грёбаную страницу и двигаться дальше, но… Что, если наступит день, когда она пожалеет о своём выборе?

***

Здание полиции. Серое, угрюмое, с облупившейся штукатуркой. Стою напротив и курю уже третью сигарету.

Это тупо. Это безнадёжно. Это… единственное, что осталось.

Бросив окурок, захожу внутрь. Дежурный за стойкой поднимает голову.

— Вам кого?

— Волкова.

Он окидывает меня взглядом. Кожанка, разбитые костяшки, синяк на скуле.

— По какому вопросу?

— По личному.

— Начальник занят.

— Скажите, что пришёл Апрель Монстров.

Пауза. Дежурный берёт трубку, что-то тихо говорит. Потом кивает.

— Третий этаж. Кабинет триста восемь.

Коридор пахнет хлоркой и казёнщиной. Двери одинаковые, безликие. Триста шесть, триста семь… Триста восемь.

Стучу.

— Войдите.

Волков сидит за столом, заваленным папками. Седой, грузный… У него лицо человека, который видел слишком много дерьма. Смотрит на меня без удивления. И без энтузиазма, само собой.

— Садись.

Сажусь напротив. Стул жёсткий, неудобный.

— Зачем пришёл?

Прямо в лоб. Без прелюдий. За это можно уважать.

— Поговорить.

— О чём нам с тобой разговаривать? — устало трёт переносицу.

— Об Алисе.

Его лицо каменеет.

— Я предупреждал тебя. Ясно предупреждал. Ты не послушал.

— Я люблю её.

Волков резко откидывается на спинку кресла. Смотрит на меня — долго, тяжело. В глазах плещется гнев.

— Любишь… — повторяет медленно. — Монстров — и любит. Смешно.

— Мне не до смеха.

— Мне тоже, — он подаётся вперёд. — Ты хоть понимаешь, что натворил? Она неделю была сама не своя. Не ела, из комнаты не выходила. А потом бац! — и снова живая, снова улыбается. И я думаю: слава богу, отпустило. А оказывается — нет. Оказывается, это ты опять появился рядом.

— Я не хочу ей навредить.

— Но ты вредишь. Самим фактом своего существования.

Сжимаю челюсти.

— Я изменился.

— Да? — он усмехается. — Костяшки сбиты, синяк на пол-лица. Очень заметно, как ты изменился.

— Это другое.

— Это всегда другое, — он встаёт, подходит к окну. — Знаешь, что самое смешное? Я ведь знал твою мать. Хорошо знал.

Внутри что-то дёргается.

— И что?

— Я её очень любил.

Замираю.

Волков поворачивается. Лицо усталое, старое.

— Я любил её. По-настоящему. Мы были молодые, глупые… и счастливые. Планировали пожениться.

Сглатываю ком в горле, но сказать мне нечего.

— А потом появился твой отец, — продолжает он мрачно. — Весь такой важный, с деньгами. И она выбрала его.

— И что же ты так легко её отпустил? — почти выплёвываю.

— Знаешь, что, мальчик? — тычет в меня пальцем. — Это было нихрена не легко! Но он мог предложить ей больше, чем я. И она это трезво оценивала. Правда, не понимала, что в жёны он её всё равно не возьмёт.

Молчу, сжимая кулаки. Тема о маме всё ещё болезненна, хотя прошли годы.

— Она выбрала его, — продолжает Волков. — Я это принял. А потом город зашумел о скорой свадьбе Валерия Монстрова и Людмилы Юсуповой — его официальной невесты. Вот так. Твоя мать быстро стала не нужна.

— К чему ты это рассказываешь?

Он подходит ближе. Смотрит на меня сверху вниз.

— К тому, что ты совсем как он. Копия. Алиса была с Ромой. С детства. Он любит её, заботится о ней. А потом появляешься ты — и всё рушится. Вторгаешься — и ломаешь жизнь, забираешь чужое. Как твой отец когда-то, появившись в жизни твоей матери…

— Алиса — не вещь. Её нельзя забрать.

— Но можно вскружить ей голову, задурить девчонку. Можно сделать так, что она забудет обо всём — о семье, о друзьях, о будущем. Ради чего? Ради парня, который бросит её, как только наиграется?

Встаю. Резко. Стул отлетает назад.

— Я не брошу.

— Твой отец тоже так говорил.

— Я — не мой отец!

Голос срывается. Но Волков смотрит спокойно, почти равнодушно.

— Может, и не он, — говорит тихо. — Но ты — его сын. И этого достаточно. Убирайся из моего кабинета. И держись от Алисы подальше. Это последнее предупреждение.

— А если нет?

Он улыбается. Холодно, жёстко.

— Тогда я сделаю так, что ты пожалеешь о том дне, когда родился.

Разворачиваюсь и иду к двери, на ходу цедя сквозь зубы:

— А может, я сделаю так, что ты не найдёшь ни меня, ни Алису.

— Апрель! — рявкает он.

Останавливаюсь. Не оборачиваюсь.

— Твоя мать была хорошей женщиной, — голос Волкова тихий, почти мягкий. — Она заслуживала лучшего. Алиса тоже заслуживает лучшего. Не поступай, как твой отец.

Выхожу. Дверь хлопает за спиной.

Да пошёл ты!

На улице закуриваю. Руки трясутся.

«Ты — как он».

«Вторгаешься, ломаешь, забираешь чужое».

«Копия».

Затягиваюсь. Глубоко. Дым царапает горло.

Это неправда. Я — не он. И никогда не буду им.

Но голос Волкова не исчезает. Крутится в голове, сверлит, выжигает изнутри.

Алиса была с Ромой с детства. Я пришёл и всё сломал. Как отец когда-то.

Телефон вибрирует. Достаю.

Алиса: Была у твоего дома. Богдан сказал, что тебя нет. Апрель, что происходит? Пожалуйста, ответь. Мне страшно. Если не ответишь, я больше никогда не напишу.

Смотрю на экран. Пальцы зависают над клавиатурой.

«Ты — как он».

Убираю телефон. Не отвечаю.

Иду к машине.

Внутри пусто. Холодно. Мертво.