Глава 41. Больница

Апрель

Белый потолок. Запах хлорки и лекарств. Тихое пиканье какого-то прибора слева.

Больничная палата. Маленькая, на одного человека. За окном серое утро, капли дождя стекают по стеклу. В руке торчит игла капельницы, на пальце — датчик.

Пытаюсь сесть, и тело тут же напоминает о себе. Мышцы ноют так, будто меня пропустили через мясорубку. В груди что-то хрипит при каждом вдохе.

Не помню, как попал сюда. Последнее воспоминание — машина скорой, слабая улыбка Алисы, её рука в моей.

Походу, меня там вырубило… Так, а где Алиса?

Срываю датчик с пальца, и прибор тут же начинает истошно пищать. Пытаюсь выдернуть капельницу, но в этот момент в палату влетает медсестра — полная женщина лет пятидесяти с недовольным лицом.

— Вы куда собрались? — она решительно укладывает меня обратно. — Лежите!

— Где Алиса? Девушка, которую привезли со мной!

— Понятия не имею. Лежите, я сказала!

— Мне нужно к ней!

— Вам нужно лежать и выполнять назначения врача, — она возвращает датчик на палец и проверяет капельницу. — У Вас гипотермия второй степени. Ещё немного — и заработали бы себе отёк лёгких. Так что лежим, греемся и не дёргаемся.

— Сколько мне здесь торчать?

— Дня три минимум. Пока не прокапаем курс и не убедимся, что осложнений нет.

Три дня. Твою мать!

— Мне нужно девушку свою увидеть, — с надеждой смотрю на медсестру. — Волкову Алису.

— Ах, Волкову, — лицо женщины смягчается. — К ней пока нельзя, но всё уже в порядке.

Уже?

Меня начинает лихорадить.

Медсестра уходит, а я лежу и смотрю в потолок. В голове крутятся обрывки воспоминаний вчерашнего дня: Ромео этот, его слова про «искупать дочку мента», чёрная вода, её безвольное тело в моих руках…

Убью его. Клянусь — убью!

Тренькает сообщением мой телефон, лежащий на тумбочке. К счастью, он не искупался вместе со мной, походу, был в куртке, которую я скинул перед прыжком. СМС-ка от Богдана.

«Навещу тебя завтра, братец. Сегодня ты и так нарасхват».

И тут же дверь открывается без стука и заходит Волков. Лицо серое, осунувшееся, под глазами тёмные круги. Видно, что не спал всю ночь.

Он останавливается у кровати, и несколько секунд мы просто смотрим друг на друга.

— Как она? — спрашиваю первым.

— Воспаление лёгких, — голос у него глухой, севший. — Слишком долго пробыла в холодной воде. Врачи говорят, что пролежит недели две, не меньше.

Пиздец… Желание убивать усиливается во мне стократно.

Волков тяжело опускается на стул у стены и трёт лицо ладонями.

— Ты её вытащил, — говорит, не глядя на меня. — Если бы не ты…

— Если бы не я, она бы вообще туда не пошла, — перебиваю. — Так что давай без благодарностей.

Волков поднимает голову и смотрит на меня долгим тяжёлым взглядом.

— Я тебя предупреждал. Говорил — держись от неё подальше.

— А что толку? — огрызаюсь я. — Я держался. И что в итоге? Её столкнул в воду твой драгоценный Рома. Тот самый, которого ты мне в пример ставил.

Он морщится, будто от зубной боли.

— Рома сейчас в полиции. Дело возбуждено.

— Дело? — усмехаюсь недобро. — Да ему голову оторвать надо, а не дело возбуждать!

— Этим займутся компетентные органы.

— Компетентные органы? Серьёзно? Ты — глава этих компетентных органов! И что, посадишь его?

Волков молчит. Желваки у него ходят ходуном.

— Я так и думал, — откидываюсь на подушку. — Съедет в связи с состоянием аффекта. Или ещё как-нибудь. А Алиса могла погибнуть!

— Ты не понимаешь…

— Я всё прекрасно понимаю! Ты готов был меня живьём сожрать за то, что я с ней встречаюсь. А когда её чуть не утопили — «компетентные органы разберутся»!

Дверь снова открывается. На пороге комнаты — мой отец. Они с Волковым встречаются взглядами, и воздух в палате мгновенно густеет. Столько ненависти, что можно ножом резать.

— Геннадий, — цедит отец.

— Валерий, — в тон ему отвечает Волков.

— Какого хрена ты здесь делаешь?

— То же, что и ты. Переживаю за своего ребёнка.

Папа хмыкает, но глаза остаются холодными.

— Твой ребёнок дальше по коридору, четвёртая дверь.

А вот это очень ценная информация! Спасибо, отец.

Он переключается на меня.

— Как ты?

— Бывало и лучше.

Пытаюсь сесть. Все эти трубки и датчики жутко мешают. А отец вновь поворачивается к Волкову.

— Ну что, доволен? Довёл ситуацию до крайней точки?

— Я довёл?! — Волков вскакивает со стула. — Твой сын влез в жизнь моей дочери! Если бы не он…

— Если бы не он, твоя дочь сейчас лежала бы в морге, а не в палате! — рявкает отец. — Он её вытащил! Из ледяной воды! С риском для собственной жизни!

— Это не отменяет того, что он…

— Что он — что?! — отец делает шаг к Волкову. — Что ты ему приписываешь? События двухлетней давности? Он тогда за свою мать глотку драл! За мать махал кулаками! Её оскорбляли — он защищал! Есть в тебе что-то мужское, а? Что ты к нему придолбался?

Волков бледнеет.

— Не тебе говорить о мужском, Монстров. Не тебе.

— Это почему же?

— Потому что ты её сломал. Использовал — и выбросил, как мусор.

Отец замирает. Лицо каменеет.

Меня передёргивает, как всегда, когда затрагивают тему мамы. Они ведь сейчас её начнут обсуждать, да?

— Ты ничего не знаешь о нас с ней! — рявкает отец.

— Я знаю достаточно. Знаю, что она любила меня. Что мы планировали наше будущее. А потом появился ты — со своими деньгами, со своим влиянием. И она… она повелась.

— Она сделала выбор.

— Она сделала ошибку! И расплачивалась за неё до самой смерти!

— Заткнись! — отец хватает его за грудки. — Не смей говорить о ней!

— А то что? Ударишь? Давай! Покажи сыну, какой ты на самом деле!

Они стоят друг напротив друга — два немолодых мужика, готовых вцепиться в глотки. Из-за женщины, которой уже нет в живых.

— Хватит! — ору я, и голос срывается на хрип. — Оба — вон отсюда!

Они поворачиваются ко мне, будто только вспомнили, что я здесь.

— Мне насрать на вашу вражду! Слышите?! Насрать! Вы задолбали меня этим дерьмом! Я уеду из этого города! Уеду — и вы оба можете катиться к чёрту!

Отец отпускает Волкова и делает шаг ко мне.

— Апрель…

— Нет! Хватит! Я сыт по горло! Этими разборками, этими воспоминаниями, этой грёбаной враждой! Валите оба!

Повисает тишина. Потом отец поворачивается к Волкову.

— Он дочь твою спас, слышишь? И если я сына опять потеряю — будет война. Я тебе это обещаю.

Волков не отвечает. Просто смотрит на меня — долго, тяжело — и выходит из палаты.

Отец задерживается всего на пару секунд.

— Отдыхай. Поговорим, когда выпишут.

И тоже уходит.

Слышу, как они продолжают лаяться в коридоре. Голоса отдаляются, становятся всё тише.

Лежу и смотрю в потолок. В груди пусто и холодно. Как в той воде, из которой я её вытащил.

***

К ночи больница затихает. Слышно только, как гудят лампы дневного света, и изредка — шаги дежурной медсестры.

Жду, пока всё окончательно стихнет. Потом осторожно снимаю датчик с пальца и нажимаю на кнопку монитора, чтобы не запищало. Выдёргиваю иглу капельницы — по руке стекает капля крови. Встаю. Ноги ватные, голова кружится. Плевать. Мне нужно её увидеть.

Телефона у Алисы, похоже, больше нет. Все мои сообщения остаются непрочитанными.

Выглядываю в коридор. Медсестра на посту уткнулась в телефон. Крадусь вдоль стены, осторожно заглядывая в палаты. Четвёртая по счёту — и правда её.

Алиса лежит на кровати бледная, с кислородной маской на лице. Капельница, датчики, тихое пиканье монитора. Вроде бы спит. Закрываю дверь и подхожу ближе. Она такая хрупкая сейчас. Такая маленькая.

Осторожно сажусь на край кровати. Не хочу её будить, просто посижу рядом… А она вдруг вздрагивает и открывает глаза.

— Апрель?..

Голос хриплый, слабый. Снимает маску.

— Ш-ш-ш…

Пытаюсь вернуть маску обратно. Алиса сопротивляется, даже пытается сесть. Придерживаю её, слегка надавив на плечи, и ложусь рядом. А она меня отчитывает:

— Что ты… Тебе нельзя вставать…

— Мне можно… — вжимаюсь носом в её висок. — Как ты?

— Нормально, — она пытается улыбнуться и тут же начинает кашлять.

Надсадно, глубоко. Жду, пока приступ пройдёт. Глажу по волосам.

Лежим в обнимку. Сердце разрывается от понимания, что я мог её потерять.

— Прости, — говорю тихо. — Это всё из-за меня.

— Нет. Это из-за Ромы. И если ты начнёшь сейчас спорить, я позову медсестру, и тебя вернут в палату.

Она говорит это с улыбкой. Знаю, что она так не сделает, и улыбаюсь в ответ почти искренне.

Проблема в том, что чувства, которые я испытываю из-за случившегося, вкупе с моим агрессивным характером не дают мне беззаботно улыбаться, пока этот ублюдок сидит в участке, а не лежит на дне морском. Как отпустить эту ситуацию, не имею не малейшего понятия.

Люди привыкли видеть во мне монстра. И мне, наверное, впервые хочется сказать им: «Да, я такой и есть».

Лежим, играя пальцами друг друга. Переплетаем их, нежно касаемся подушечками.

— Алиса… Я хочу уехать из Ривьера-сити. Насовсем, — говорю негромко.

Она слышит, но ничего не отвечает. Долго. Я продолжаю:

— В Подмосковье. Там есть люди, которые могут помочь мне встать на ноги. Я всё продумал. План есть, перспективы есть. Можно начать заново. Без отцов, без их вражды, без всего этого дерьма.

— Ты… Ты хочешь, чтобы я поехала с тобой? — спрашивает робко.

— Это всё, чего я хочу. Но не надо принимать решение сейчас. Подумай…