Глава 42. Одно крыло

Алиса

Апреля выписали через три дня, как и обещали. А я осталась — с капельницами, антибиотиками и бесконечным кашлем, который выворачивает наизнанку.

Мой телефон утонул где-то там, в море, и отец привёз новый. Мы с Апрелем теперь постоянно на связи.

Не пропадает больше, всегда отвечает или пишет первым. Но я всё равно всегда боюсь, что однажды вновь наступит это молчание. Что он снова куда-то денется. Например, уедет без меня.

Но он пока со мной.

А ровно в два часа каждый день дверь палаты открывается — и появляется он. С цветами, конфетами. С дурацкими журналами, которые покупает в киоске у входа. Однажды притащил плюшевого медведя размером с подушку — я смеялась так, что снова закашлялась.

Мы разговариваем часами. Обо всём и ни о чём. О Подмосковье, куда собираемся уехать. О том, чем будем заниматься. О том, какую квартиру снимем, и какого цвета будут шторы.

Глупости. Мечты. Но от них становится теплее.

Отец приезжает тоже — каждый вечер после работы. Сидит на стуле у кровати, расспрашивает врачей, хмурится на мои шутки. Про Апреля мы не говорим. Будто его не существует. Но отец знает. Конечно, знает. Медсёстры наверняка докладывают — кто приходит, когда, с чем.

Он молчит. И я молчу тоже. Хрупкое перемирие.

В воскресенье врач разрешает мне выйти из больницы, правда, только до вечера. Первая вылазка за десять дней — голова кружится от одной только мысли о свободе. Пусть и кратковременной.

Апрель ждёт у входа, прислонившись к машине. Заметив меня, улыбается и открывает дверь.

— Карета подана.

— А байк где?

Сажусь на пассажирское сиденье, вдыхаю запах кожи и вишнёвого дыма его сигарет.

— Тебе нельзя мёрзнуть. Врач сказал.

— С каких пор ты слушаешь врачей?

— С тех пор, как чуть не потерял тебя.

Он садится за руль, заводит мотор. Смотрит на меня — серьёзно, без улыбки.

— Куда хочешь?

Я думала об этом всю неделю. Лёжа в палате, глядя в белый потолок, слушая пиканье мониторов. Думала о том, что хочу сделать, когда наконец выберусь из этих стен.

— Хочу татуировку.

Апрель приподнимает бровь.

— Чего? Татуировку?

— Ага.

— Серьёзно?

Вижу, что он в шоке.

— Вполне.

Он хмыкает, барабанит пальцами по рулю.

— Отец твой меня прикопает где-нибудь в лесополосе. Решит, что это я тебя надоумил.

— Ну и пусть думает, что хочет, — пожимаю плечами. — Моё тело — моё решение.

— Это да, но…

— Апрель, — поворачиваюсь к нему, — я чуть не утонула. Чуть не умерла. И всё, о чём думала там, под водой — что ничего не успела. Даже чёртову татуировку сделать.

Он замолкает. Смотрит на меня долго, внимательно. Наверное, надеется, что я сейчас откажусь от этой идеи.

Но я не отказываюсь.

— Ладно, — говорит наконец. — Знаю одно место. Там мне первые набивали, ещё в шестнадцать. Мастер нормальный, не халтурщик.

И выруливает со стоянки.

Тату-салон называется «Чёрная игла». Маленький, зажатый между ломбардом и шаурмичной, с мигающей неоновой вывеской над входом. Внутри пахнет антисептиком и чем-то сладковатым.

— О, какие люди!

Из-за стойки поднимается парень лет тридцати пяти, руки в татуировках до запястий, в ухе — тоннель.

— Апрель, сто лет тебя не было!

— Здорово, Дима.

Они обмениваются рукопожатием.

— Да всё некогда, сам знаешь.

— Знаю, знаю. Наслышан о твоих приключениях, — Дима переводит взгляд на меня. — А это кто у нас?

— Алиса, — представляюсь я.

— Очень приятно, Алиса. Ты ко мне?

— К тебе.

— Первая татуха?

Словно у меня на лбу написано, что первая.

— Первая, да.

Дима кивает и указывает на стену с эскизами.

— Ну выбирай. Или уже знаешь, чего хочешь?

Достаю телефон и показываю картинку, которую нашла ещё в больнице. Крыло. Небольшое, изящное, с тонкими линиями перьев.

— Вот такое. На левую лопатку.

Дима берёт телефон, рассматривает, прищурившись.

— Симпатично. Размер какой?

— Сантиметров десять. Может, двенадцать.

— Сделаем. Садись вон туда, сейчас всё подготовлю.

Апрель устраивается на потёртом кожаном диване у стены. Я сажусь на кушетку, стягиваю через голову свитер, оставаясь в майке на бретельках.

— Лифчик расстегни, — говорит Дима буднично. — Мешать будет.

Чувствую, как щёки заливает краска. Апрель деликатно отворачивается к стене с эскизами, хотя я вижу, как дёргается уголок его губ.

Дима переносит рисунок на кальку, прикладывает к лопатке.

— Так нормально?

Кручу головой, пытаясь разглядеть свою спину в зеркале.

— Чуть выше. Да, вот так.

— Окей.

Включает машинку.

— Готова?

Чёрт, не знаю.

— Готова.

Игла впивается в кожу — острая жгучая боль. Непроизвольно дёргаюсь.

— Терпи, — голос Димы спокойный. — Первые минуты самые хреновые, потом привыкнешь.

Апрель подходит ближе, садится на стул напротив меня и молча протягивает руку. Хватаюсь за его пальцы, стискиваю.

— Больно? — спрашивает тихо.

— Терпимо.

— Врёшь.

— Немного.

Он усмехается и гладит мою ладонь большим пальцем.

Проходит десять минут, двадцать. Боль и правда становится привычной, фоновой. Жужжит машинка, пахнет антисептиком, за окном моросит дождь.

— А тебе тут что набивали? — спрашиваю, чтобы отвлечься.

— Первую. Волка. На плече. Мне шестнадцать было, дурной совсем.

— Почему волка?

— Да чёрт его знает, — он пожимает плечами. — Мне казалось, что это круто.

— А сейчас?

— А сейчас думаю, что идиотом был.

Дима хмыкает, не отрываясь от работы.

— Нормальный волк вышел. Чё ты гонишь?

— Нормальный, — соглашается Апрель. — Но набивал по тупой причине. Просто картинка. Без смысла.

— Все в шестнадцать набивают по тупым причинам, — Дима меняет иглу. — Это потом уже мозги появляются.

Я терплю около двух часов. Наконец жужжание стихает.

— Готово. Смотри.

Смотрю через плечо на своё отражение. На лопатке, красное и припухшее, расправилось крыло. Маленькое. Одинокое. Красивое.

— Нравится? — Апрель нежно водит пальцем рядом с припухшей кожей.

— Очень. А тебе?

— Отлично вышло. А почему одно? — он хмурится. — Обычно же два делают. Симметрия, всё такое.

Смотрю ему в глаза.

— Второе набью, когда вырвусь окончательно.

Он не переспрашивает. Не уточняет. Просто кивает — медленно, понимающе.

Дима заклеивает татуировку плёнкой, объясняет, как ухаживать — не мочить, мазать пантенолом, не сдирать корочки. Апрель расплачивается, отмахиваясь от моих попыток достать кошелёк.

— Бросай это дело, — говорит Дима мне на прощание. — Татухи затягивают. Через месяц за второй придёшь, помяни моё слово.

— Приду, — обещаю я. — Обязательно приду.

На улице моросит дождь. Стоим под козырьком, смотрим на мокрый асфальт.

— Спасибо, — говорю тихо.

— За что?

— За тату. За всё.

Апрель поворачивается ко мне, убирает прядь с моего лица.

— Когда уедем, будет второе крыло?

— Когда уедем — обязательно.

Он притягивает меня к себе и целует — осторожно, бережно. Я закрываю глаза и думаю о том, что крыло на лопатке горит и саднит. И что это хорошая боль. Правильная.

— Поехали обратно, — Апрель отстраняется первым. — Тебе отдыхать надо.

— Ещё минуту. Хочу просто постоять.

Он не спорит. Обнимает меня сзади, кладёт подбородок мне на макушку. Мы стоим под козырьком тату-салона, смотрим на дождь и молчим.

Одно крыло. Пока одно.

Но скоро их будет два.

— Апрель, я хочу признаться.

— В чём?

— Я не буду писать заявление на Рому. Мы уедем, а он останется тут с проблемами. Пусть просто живёт с тем, что сделал.

Чувствую, как он тяжело и медленно вздыхает. Потом произносит:

— Зря. Лучше бы компетентные органы, чем мой брат. Или я.

Не понимаю…