Эпилог

Алиса

Месяц спустя

Кухня в доме Монстровых — это отдельный вид безумия. Огромная, с островом посередине, с кучей техники. Назначение некоторых агрегатов я даже не знаю. Холодильник размером с мою ванную, плита с кучей конфорок.

И Апрель посередине — в джинсах, без майки, весь в татуировках. Чёрно-белые узоры на руках, на груди, на боку. Тот самый волк…

Он смотрится на этой кухне до неприличия правильно. Я режу клубнику и стараюсь не пялиться. Получается плохо.

Он взбивает сливки, мышцы на спине перекатываются под кожей. Отвожу взгляд, сосредотачиваюсь на ягодах. Нож стучит по доске. И сама не замечаю, как начинаю напевать себе под нос:

— Я любовь эту буду теплить и вынашивать так, чтоб она…

— Это что такое?

Вздрагиваю. Апрель стоит прямо за спиной. Когда успел подойти?

— Ничего.

— Ты пела.

— Нет. Я бормотала, — смеюсь, нервно взмахнув рукой.

— А можешь бормотать чуть громче? — просит он.

— Нет…

Щёки горят. Он смотрит на меня, голова чуть склонена набок, в глазах — искры. И вдруг мажет мне щёку сливками. Прямо пальцем, от скулы до подбородка.

— Эй!

Смеётся. Зачерпнув сливки из миски, я мажу ему нос. Он ловит мою руку, притягивает к себе. Целует — сладко, с привкусом сливок.

— Ну пожалуйста, — шепчет на ухо. — Хочу послушать.

— Апрель…

— Пожалуйста, — настойчиво повторяет он.

Прокашливаюсь. У него потрясающий голос. И слух наверняка тоже. Мне стыдно опозориться перед ним.

— Алис, тут только я, — говорит мягко, но с тем же упорством. — Давай.

— Ладно…

Набираю воздуха в грудь.

— Я любовь эту буду теплить и вынашивать так, чтоб она разрослась во мне деревом…

И вдруг он подхватывает. Его голос вплетается в мой, обволакивает, ведёт.

— Чтобы кончики пальцев стали ею окрашены, и чтобы её во мне немерено…

Наши голоса сплетаются и звучат вместе. Мой — тихий, неуверенный. Его — низкий, хриплый, бархатный.

— Не-ме-ре-но-о-о-о…

Замолкаем. Он смотрит на меня. Глаза тёмные, шальные.

— Твой голос… — говорит хрипло. — Он меня возбуждает.

Рывком усаживает меня на столешницу. Холодный мрамор под бёдрами, горячие ладони на талии. Мы оба в сливках — пальцы, лица, одежда. Он целует меня. Я запускаю пальцы ему в волосы, притягиваю ближе. Его губы на моей шее, на ключицах, ниже…

— Апрель…

— М-м?

— Тут…

Хочу сказать, что мы тут как на ладони. Что его отец может приехать. Что его мачеха может в любую секунду спуститься. Она хотела попробовать наше мороженое…

Он отрезает:

— Плевать.

Его руки забираются под мою футболку. Я выгибаюсь навстречу, закрывая глаза…

Мне тоже становится наплевать на всё, когда он рядом. Когда делает со мной то, что делает сейчас.

Хлопок двери.

Мы отскакиваем друг от друга. Я чуть не падаю со столешницы, Апрель ловит меня за локоть.

В дверях кухни — Богдан. Смотрит на нас, показательно морщась. Подходит к холодильнику, берёт банку колы, разворачивается и уходит. Молча. Даже не оглянувшись.

— Что это с ним? — спрашиваю шёпотом.

— Ты забыла? Он всегда такой.

— Мне казалось, с появлением Вари он стал… лучше.

— Лучше, да, — Апрель пожимает плечами. — Но маска прилипла намертво.

Поправляю футболку. Щёки всё ещё горят.

— Давай доделаем мороженое.

Возвращаюсь к миске со сливками.

— Давай.

Апрель встаёт рядом. Раскладываем смесь по формочкам. Апрель убирает их в морозилку и поворачивается ко мне.

— Ну всё. Будем петь дуэтом.

— Что? — мои глаза шокированно распахиваются. И я тут же отрезаю: — Нет!

— Почему?

— Потому что у тебя голос как у… как у… А у меня — никакой.

— У тебя отличный голос.

— Апрель!

— Будем петь дуэтом, — повторяет упрямо. — Я решил.

— Ни за что!

Он смеётся, берёт меня за руку, тянет к лестнице.

— Пошли наверх.

— А мороженое?

— Четыре часа ждать. Найдём, чем заняться.

Поднимаемся в его комнату. Он закрывает дверь, и я падаю на кровать, раскинув руки.

***

Месяц. Целый месяц мы вместе.

Папа скрипит зубами, но он смирился. Не сразу — были и скандалы, и молчанки, и хлопанье дверьми. Но потом он увидел, как Апрель смотрит на меня, как держит за руку, как обнимает. И смирился.

А ещё я знаю наверняка, что папа благодарен Апрелю за моё спасение. Слышала, как он с Олей откровенничал на эту тему.

Отец Апреля к нам тоже не лезет. Вообще. Будто нас не существует. И это, как ни странно, лучший вариант.

Апрель работает над своим музыкальным проектом. Записывает демо, ищет продюсеров, ведёт переговоры с какими-то людьми из музыкальной индустрии. Его глаза горят, когда он об этом рассказывает. Он нашёл своё.

А я…

Я нашла его.

Он ложится рядом, кладёт руку мне на живот.

— О чём думаешь?

— О том, как всё изменилось.

— В хорошую сторону?

Поворачиваюсь к нему. Провожу пальцем по татуировкам на его груди.

— В лучшую.

Он улыбается. Целует в лоб, потом в щёку, потом ловит губы. Накрывает меня своим телом и мурлычет в ухо:

— Мы кое-что не закончили…

На моей лопатке теперь два крыла. Маленькие, аккуратные, симметричные. Второе я набила неделю назад у того же мастера, в той же «Чёрной игле».

Дима сказал тогда: «Говорил же — вернёшься».

Вернулась.

Два крыла.

Теперь можно летать.