Глава 12

Сана

Если бы я так сильно ни ненавидела Акая, мне бы стало его жаль… Невозможно ведь равнодушно смотреть на то, как он на мальчонку пялится! Сколько в этом взгляде плохо скрытой надежды. И жадности, и какой-то одержимости, что ли? Выключаю конфорку. Делю лопаточкой омлет на несколько частей, выкладываю на тарелки и неспешно расставляю те перед сидящими за столом мужчинами. Похоже, Акай и впрямь не помнит, чем закончился вчерашний вечер. А может, ему просто не до этого ввиду возвращения Янара.

– Красавица, а водочки? Водочки нет?

– Да господи боже, сейчас семь утра! – снова взвивается Акай, пугая сидящего от него по левую руку внука. Тот в страхе сжимается, но кроме меня никто не обращает на это внимания. Я успокаивающе касаюсь пальцами плеча мальчишки и пододвигаю к нему поближе корзинку с хлебом.

– Спасибо, – бормочет Петя и, окончательно смутившись, трогательно краснеет.

Глажу его по волосам. А тот будто ощетинивается, не привыкший к таким касаниям. Темно-русые волосы мальчонки встают торчком, делая его похожим на маленького воинственного ежика. Он такой трогательный и смешной, что у меня внутри что-то мучительно екает.

– Ну, и что? Мне нужно смазать глотку. На трезвую я с тобой говорить не смогу, – рубит правду-матку Моника.

– Есть и водочка, – отхожу к кухонным шкафчикам, достаю початую бутылку, стопки и ставлю на стол. – Твоему деду тоже не мешало бы опохмелиться. Он сразу же подобреет.

Понимаю, что иду по тонкому льду, и что Акаю это не понравится, но это единственный шанс дать понять собравшимся, что он – тоже человек. Вопрос – на кой мне это надо? Моника задушенно смеется. Мальчишка хмурит брови и утыкается в свою тарелку, а Акай… Ну, да… Это понятно. Он еще явно не привык к гордому званию «дед», а потому выглядит несколько пришибленным. На самом деле очень пришибленным. Это даже забавно.

Над столом повисает тишина. Слышен лишь звон приборов. Я надеялась, что совместный прием пищи сбавит градус накала, но напряжение только растет. Особенно когда Моника, не слишком-то церемонясь, наливает себе рюмку и махом опрокидывает содержимое. Акай с силой стискивает столовый нож в пальцах. Я могу только представить, какая внутри него происходит борьба. Он терпит Монику исключительно из-за внука, о котором до этих пор ничего не знал. И кажется, что ради этого нахохлившегося мальчика он готов стерпеть вообще что угодно. Перевожу взгляд на Петьку. Тот почти не притронулся к пище. Только желток расковырял и старательно размазал вилкой по тарелке.

– Положить тебе колбаску? Они домашние, из настоящего мяса. В городе ты таких не ел.

– Не хочу. Я не голодный.

– Тогда, может, ты хочешь посмотреть мультики? Или кино…

Акаю с сыном явно нужно поговорить. И что-то мне подсказывает, что Петьке лучше держаться от этих разговоров подальше. Он равнодушно пожимает плечами и косится на отца.

– Иди, Петь. Я скоро к тебе присоединюсь, – в голосе Моники все меньше женских ноток и все больше усталости. А его бледность проступает даже через плотный слой макияжа. Я отмечаю ее худобу, запавшие щеки, нездоровую дрожь в пальцах. Интересно, а Акай видит хоть что-то дальше своего носа?

Помогаю устроиться Петьке в гостиной и торопливо возвращаюсь в кухню. Наверное, отцу и сыну лучше поговорить без свидетелей, но я боюсь, что это плохо закончится. Пока эти двое играют в молчанку, я убираю со стола грязную посуду и завариваю чай.

В мойке стоят две чашки – моя и Исы. Нам нужно быть аккуратнее, если мы надумаем продолжать.

– Спасибо, красавица, – благодарит меня наша неожиданная гостья, когда я ставлю перед ней чашку.

– Не паясничай! – зло щурится Акай.

– А то что? – лезет на рожон Моника. Наверное, она ведет себя так по инерции, не думая. Потому как, буквально пару секунд спустя, сдувается. – Ладно. Проехали. Я здесь не для того, чтобы с тобой спорить. Или поминать старое.

Отмечаю, что, несмотря на женский образ, в котором находится, Янар говорит о себе, как о мужчине. И это тоже очень показательный момент.

– А зачем тогда? Неужто проснулась совесть, и ты, наконец, решил познакомить меня с внуком?

– Совесть здесь ни при чем, – Янар тянется к сумочке. Достает сигареты и под недовольным взглядом отца выбивает одну щелчком из пачки и подкуривает, не спросив разрешения. – Будь на то моя воля, ты бы вообще никогда о нем не узнал.

– С силой затягивается.

– Тогда какого черта ты явился? – цедит Акай сквозь стиснутые зубы. – Забыл, как кричал, что скорее сдохнешь, чем сюда вернешься?

– Ага. Было дело, – глаза Янара выедает дым. Он щурится и снова с силой затягивается. – Я тогда думал, что смерть за мной никогда не придет, – улыбается.

– А ты орал, что я сдохну в канаве… И знаешь что, бать? Ты был прав.

Акай настороженно замирает.

– О чем это ты?

– Так ведь о том самом. О смерти. У меня в запасе полгода – год. Достаточно времени, чтобы уладить дела. И позаботиться о Петьке, – в две яростные затяжки Янар докуривает сигарету. Тушит прямо в тарелке. – Я потом все вымою, красавица. Ты не серчай.

– Ничего, – шепчу я, откашлявшись.

– Богатств я никаких не скопил, как ты понимаешь. Сыну мне оставить нечего, но… Он ведь нормальный, бать. Как раз такой, каким я не стал. Петька хорошо учится, говорит на английском и ходит на айкидо. Им ты сможешь гордиться.

Выпалив все это на одном дыхании, Янар замолкает. Акай тоже молчит. И только кулаки на столе сжимает. Касаюсь его медвежьей спины ладонью.

– Я для себя ничего не прошу. Только для Пети. Обещай, что не бросишь его, и ты никогда меня больше не увидишь.

– Так, стоп. – Акай отмирает. – Давай подробнее. Ты что, болен? Так это – пустяки. Правда, девочка? – обращается он ко мне. – Найдем нормальных врачей и…

– Врач у меня хороший. А вот болезнь – плохая. Так что о спасении речь не идет. Я долго боролся, но сейчас это бессмысленно. Давай лучше вернемся к Пете…

– Я не брошу внука. За кого ты меня принимаешь? – хмурится Акай.

– Вот и хорошо… Хорошо. – Янар встает из-за стола, но его ноги подгибаются, и он вновь падает на стул. – Дерьмо…

– Я думаю, тебе лучше прилечь.

– Нет-нет, я сейчас посижу, и станет получше.

– Ну да. Как же. Акай, что расселся? Помоги! Он сам не дойдет до кровати.

Недоверчиво косясь на сына, Акай выходит из-за стола. Подныривает под его руку и легко, будто тот ничего не весит, взваливает его на себя. Я решаю устроить Янара в комнате для гостей. По крайней мере, до тех пор, пока ему не станет лучше. Тот протестующе что-то бормочет.

– Может быть, тебе нужно выпить лекарства?

– Они остались в сумочке.

– Я сейчас принесу.

Глядя на аптечку, я понимаю, почему сумочка такая большая. Перебираю препараты, не зная, что конкретно ему предложить. Потому как я, кажется, догадываюсь, чем же Янар болеет…

– Может, его в город доставить? – нервничает Акай. И это что-то новое. Я, пожалуй, никогда еще не видела его таким. В последние дни я вообще открываю в нем много нового.

– Не думаю, что там ему чем-то помогут.

– Почему? Ты знаешь, чем он болен?

– Тебе лучше поговорить об этом с Янаром…

– Сана! Говори, как есть, девочка. Говори, как есть… – Акай обхватывает мой затылок ладонью.

– Я не могу судить об этом лишь по названию лекарств! И вообще, ты не мог бы вести себя тише? Вряд ли рычание поможет тебе наладить контакт с внуком.

Акай ведет ладонью по голове.

– Ты, наверное, права. Пойду лучше посмотрю, как он.

Никогда еще я не видела его настолько сомневающимся. В себе ли? Или в том, что делает?

– Отличный план.

Мы расходимся по разным комнатам, но Акай практически тут же возвращается.

– Пети нигде нет.

– Как нет?

– Вот так! Я обошел все комнаты, а его нигде нет.

– Может, он вышел на улицу? – нервничает Янар, с трудом приподнимаясь на локтях.

– Лежи! Уверена, он просто решил осмотреться. Пей свои таблетки, а Петьку мы поищем с Акаем.

Вижу, как упрямство в Янаре борется со слабостью. Слабость берет свое. Он откидывается на подушки, устало прикрыв глаза. Наблюдавший за этой же картиной Акай сжимает челюсти и молча выходит из комнаты, будто ему невыносимо видеть слабость сына. Не удивлюсь, если до него только сейчас в полной мере дошло, что дела Янара в самом деле плохи.

– Обходи дом справа, а я гляну в низине, – командует он, когда мы выходим. – Петя! Петя-я-я… – громко зову мальчишку, но тот не отзывается. И только эхо разносится по горам. – Петя… Петя…

– Ну, что?

– Ничего. Понятия не имею, куда он подался.

– Мальчик не мог уйти далеко.

– Думаешь, он сознательно затаился? – Акай смотрит на меня из-подо лба.

– Все может быть. Возможно, он не привык к таким скандалам и испугался. Или, не дай бог, услышал то, чего не следует.

Когда мы не находим Петьку ни через двадцать минут, ни через час, Акай поднимает по тревоге поселок. Поисковый отряд собирается быстро. Здесь спасательные операции подобного рода – не новость. Каждое действие отработано до механизма. На Янара страшно смотреть…

– Ну, зачем… Зачем я его сюда притащил? Он же никогда не был в горах. Он ни черта о них не знает.

– Акай найдет его. Не сомневайся. От него еще никто не уходил… – горько улыбаюсь я, не слишком успешно скрывая свое волнение.

– Ты об этом знаешь, как никто другой, правда? – сипит Янар. На дне его мутных воспаленных глаз плещутся понимание и жалость. Я не хочу ни того, ни другого. Поэтому резко отворачиваюсь и наталкиваюсь на… Ису. Меня будто кипятком ошпаривает. На какую-то долю секунды растворяются в небытии суетящиеся вокруг люди, вековые деревья и горы… Остаемся лишь мы. Под синим бескрайним небом. Сердце спотыкается, делает кульбит и ухает вниз. Иса – начальник охраны заповедника, и, конечно, его появление здесь вполне закономерно. Но почему-то я совершенно не готова к тому, чтобы увидеть его вот так. При свете дня… После того, что между нами было под плотным покровом ночи.

Все в порядке? – сипит он.

– Да. Извини, что налетела.

Он кивает. И отходит к мужикам, которые, склонившись над картой, о чем-то тихонечко спорят.

– Я хочу отправиться на поиски с ними… – сипит Янар.

– Не смеши. Ты едва стоишь на ногах. К тому же народу хватает. Петька не мог уйти далеко. А значит, его найдут. Непременно найдут. Иначе и быть не может… Мальчика ищут и с воздуха, и с земли. На нем яркая красная курточка – такую легко заметить.

Я повторяю это снова и снова, как мантру. Повторяю вслух. И про себя.

Но проходит час, другой, третий… А результата нет.

Акай садит вертолет в поселке, дозаправляется и снова взмывает в небо. Значит, прошло порядка трех часов. А кажется, будто целая вечность. Оставаться на месте нет никаких сил, да только я не могу бросить Янара и отправиться на поиски вместе со всеми. Похоже, с каждой минутой неизвестности ему делается все хуже.

– Если его не найдут до наступления ночи…

– Продолжат поиски утром.

– Петька ничего не знает о выживании. Я никогда не рассказывал ему о жизни здесь. Слишком болезненны были воспоминания. А теперь понимаю, что, может, и зря.

– Никто не хочет возвращаться туда, где ему было плохо. Это нормально.

– Да… Наверное. – Янар прикрывает глаза тыльной стороной ладони и с силой закусывает истрескавшиеся губы, но с них все равно срывает всхлип. Это самое раздирающее душу зрелище из всех, что я когда-либо видела. Парик Моники давно уже спал, я веду пальцами по абсолютно лысой голове Янара. Стираю с его щек поплывшую тушь. И несу какую-то чушь о том, как ровно он сумел вывести стрелки. И что сама я так не умею… Он проваливается в беспамятство, когда солнце заходит за гору. С наступлением ночи поисковые работы прекращаются, и Акай возвращается домой злой, как медведь-шатун. Отсутствие результата он воспринимает как свое личное поражение. А может, великий и бесстрашный Акай Темекай… боится. Пусть даже в это почти невозможно поверить.

Последняя надежда – девятичасовой сеанс связи. По очереди Акай связывается с каждой поисковой группой, но никаких новостей у тех нет.

– Кордон Беличий – Центр… – до боли знакомый голос стряхивает с меня оцепенение.

– Привет, командир. Какие новости?

– Мальчик со мной. Он немного напуган, но в принципе в порядке. Заночуем здесь, а рассветом выдвинемся домой.