Глава 26

В Питер мы тогда так и не поехали, и вместо северной столицы оказались в какой-то северной глуши. Это было и похоже на то, как минувшей осенью мы жили в городском посёлке на окраине тайги, и совсем иначе — на этот раз была какая-то заимка километрах в десяти за окраиной маленького хутора, приземистая лесная изба из дочерна потемневших, обросших мхом брёвен. Дровяная печка, туалет на улице, крохотная, закопчённая банька с покрытой еловым лапником крышей. Снегоход, без которого сюда ни добраться, ни выбраться, разве что на лыжах. Бензогенератор, который, казалось, тарахтел на всю окутанную сонной тишиной округу, но зато и давал электричество в быстронаступающих сумерках.

Здесь было и безумно романтично, даже сказочно, и в то же время страшно. Особенно по ночам, когда за окнами кто-то явно рыскал, фырчал и повизгивал, а поутру снег оказывался вытоптан следами животных.

— Никогда не оставляй съедобного на дворе, — поучал Игнат, — привлечёшь хищника. Двери и окна всегда запирай. Поддерживай под навесом у входа чахлый костерок с сырым поленом, чтобы перманентно слегка дымило. В туалет только с дробовиком…

В целом быт быстро наладился. В подполе оказались внушительные запасы провизии, воду топили прямо из снега, поленьев для колки дров тоже дополна. Но главное — здесь Игнат был со мной, и только со мной. А если и отлучался на охоту, то ненадолго — максимум на день.

По вечерам мы обычно сидели у костра и болтали. Игнат рассказывал про Африку, Дальний и Ближний Восток — не о том, что там делал, конечно, а о тамошней жизни, обычаях и особенностях. Он знал и повидал очень много, и с каждым днём всё больше погружаясь в глубину его жизненного опыта, я всё отчётливее понимала, что не просто легкомысленно влюбилась в загадочного брутального мужика. Я пропала в нём. Без него меня больше просто не было. Просто он и стал моей жизнью. И так хотелось признаться ему в этом! Распирало, пекло изнутри… Но вместо этого я рассказывала о своём детстве. Самой не особо-то и хотелось, но Игнат просил, и я говорила. Я вообще готова была на голове ходить и виться ужом, чтобы хоть на полноготочка быть ему такой же интересной, как и он мне.

Как-то даже подняли тему проклятых камней, и Игнат заявил, что я наверняка знаю, где мама их спрятала. Что не может быть, чтобы не знала. Чуть не поругались тогда, благо и Игнат не стал гнуть свою линию… и я почувствовала вдруг сомнение в том, что действительно не знаю. Гоняла в уме воспоминания о нашем с мамой бегстве из дома, о том, что она тогда говорила, как себя вела, и было ощущение, что я действительно что-то упустила, и всё что нужно — просто вспомнить…

Однажды в сарае нашлась книга «Маршал Советского Союза Г. К. Жуков. Воспоминания и размышления» — семьсот страниц мелюсеньким шрифтом, первые тридцать из которых оказались выдраны, то ли по делам туалетным, то ли на растопку. И мы стали по очереди читать книгу вслух, погружаясь в глубины истории Великой Отечественной войны. Чем только не займёшься, когда больше нечем!

А ещё я каждый день стреляла. Игнат то ли от скуки, то ли реально видя в этом необходимость, гонял меня по разборке-сборке и чистке оружия и попаданию в мишени — стоя, лёжа, с колена…

И конечно было много секса. Очень много. Слегка недомытого, наполненного истинными запахами наших тел, и от того по-особенному искреннего и страстного.

Эта жизнь напоминала мне книгу или даже фильм, героями которого мы неожиданно стали. И всё же, несмотря на уединённость и кажущийся покой, нутро моё наоборот, ещё больше звенело от напряжения — была во всём этом какая-то… конечность. Как будто мы лишь делали вид, что у нас всё отлично, а на самом деле занимались самообманом.

Единственное, что было для меня совершенно очевидно и не вызывало больше и тени сомнения — любовь Игната. Он, само собой, ничего такого мне не говорил, но я просто чувствовала её и всё тут — ну невозможно так притворятся! Особенно когда и необходимости в этом нет.

И тем тяжелее мне было думать о том, что наша идиллия не может продолжаться вечно.

Где-то через неделю после нашего переезда сюда, я застала его среди ночи за столом. Горела свеча, и в её неверном свете Игнат словно тайком, пока я сплю, писал что-то в тетради. Заметив моё появление, закрыл её, придавил ладонью. Но я узнала.

— Секретные материалы? — невольно почувствовав себя неловко от его мимолётной попытки прикрыть тетрадь, ухмыльнулась я.

— Просто заметки, — небрежно дёрнул Игнат щекой. — Привычка записывать, чтобы разгрузить мозг.

— М. И сейчас ты записываешь туда биографию Жукова, да? Понимаю, меня она тоже уже порядком грузит. Пожалуй, тоже пора завести Дневник!

Рассмеялись оба, но неожиданно повисшее напряжение не развеялось.

— А что значит ОКЛН?

— Ориентировки, Корректировки и Личные Наблюдения.

— То есть всё-таки секретно. Ну что ж, хреново работаешь, товарищ шпион. Я её уже давно спалила! Ещё в Клондайке. Правда сквозь решётку вентиляции, но мне не хватило буквально пары минут, чтобы достать и прочитать, Коломоец спугнул. А ты и не знал, да?

Игнат, сложив руки на столе, посмотрел на меня как-то по-особенному — слегка задумчиво и оценивающе, как будто видел впервые. Дневник остался лежать между нами ничем не прикрытый — хватай, да беги читать! Только куда? К медведю в берлогу?

— А знаешь, при должной тренировке из тебя мог бы выйти неплохой агент, Слав. Хорошая чуйка, умеешь мыслить нестандартно. Дерзкая, находчивая, стрессоустойчивая… — Сощурился. — А хочешь попробовать Амитал?

— Чего?

— Амитал натрия, сыворотку правды. Испытать, как она действует на сознание хочешь?

— Но это же… наркотик?

— Нет. Скорее снотворное, которое на определённом этапе снижает самоконтроль до уровня «всех люблю» Как алкоголь, очень похоже. Попробуешь?

— А, я поняла! Ты меня вербуешь? — глупо, просто не понимая, как ещё реагировать, хихикнула я. — Научишь премудростям, и будем работать в паре?

Но он вдруг нахмурился, глубокой, гневной складкой залегла борозда между бровями. Резко подавшись ко мне, прорычал:

— Не вздумай. Никогда! Ни за деньги, ни за интерес. Просто забудь о том, что это вообще возможно! НЕТ — это единственный твой ответ на любое предложение подобного рода, ясно?!

— Тогда… — растерялась я, — тогда зачем ты вообще заговорил об этом?

— Потому что в жизни нужно уметь и пробовать всё, что не убивает. Никогда не знаешь, что пригодится в следующий момент. Возможно — уметь держать язык за зубами. Но это сложно, когда ты думаешь, что это невозможно. Вспомни, как ты считала, что у тебя непереносимость алкоголя. Тогда ты напилась водного настоя трав и тебя развезло. Это работа мозга. Но работа против тебя. Однако ты можешь научиться её контролировать, и я предлагаю тебе просто попробовать.

— Зачем? — почувствовав вдруг холодок по спине, поёжилась я. — Думаешь… может понадобиться?

— Не исключено, — просто, словно о погоде на завтра, ответил он. Встретились взглядами, и мой холодок превратился в озноб. — И тогда ты хотя бы будешь знать, что это, и не впадёшь в панику. А это важно. Очень.

Я была настолько прибита его ответом, что сам факт наличия у него при себе амитала не вызвал ни удивления, ни вопросов. Пока он готовил инъекцию, я, пытаясь справиться с волнением, глупо шутила, просила не выспрашивать у меня слишком уж личное.

— У меня нет цели залезть к тебе в голову, Слав. Просто попробуй отследить момент, когда в мозгу щёлкнет, и захочется душу наизнанку вывернуть, рассказывая вообще всё. Тогда попробуй просто переключиться на что-нибудь отвлечённое, что-то такое, что совершенно ни о чём, но при этом само слетает с языка.

— Ночь, улица, фонарь? — нервно хихикнула я.

— Аптека, — кивнул Игнат и ловко ввёл иглу в вену.

Ничего такого особенного я не почувствовала — просто ощущение похожее на сильное опьянение, когда море по колено и хочется обнять весь мир, довольно быстро сменилось дикой усталостью и сонливостью…

Проснулась я резко, от рвотного спазма. Машинально свесилась с края кровати, голова тут же закружилась сумасшедшей каруселью, и меня стошнило в невесть откуда взявшееся там ведро. Двинув его ногой в сторону, Игнат отпустил мои волосы и протянул кружку.

— Ничего, пройдёт, просто попей и поспи. А вообще для первого раза очень хорошо. Молодец.

Я послушно глотнула воды, свежая прохлада живительно скользнула по пищеводу, желудку и словно бы даже по венам. Тут же стало легче, но и сонливость накатила с новой силой.

— Ты тоже ложись со мной? — касаясь головой подушки, протянула я к Игнату руку… и очнулась, когда в окно уже светило утреннее солнце.

На весь дом пахло жареным мясом — так вкусно, что пустой желудок тут же подвело. Но я не спешила вставать — голова была тяжёлая, мысли вязкие и мутные.

Зажмурившись, вспоминала прошлую ночь: таинственный дневник Игната, укол, полусмазанные воспоминания о там, как сначала ничего не чувствовалось, а потом резко начался приход, и я хохотала от того, что меня замкнуло на «Ночь, улица, фонарь» и, ну хоты ты тресни, ни строчки больше на ум! …А потом я, кажется, ревела. Рассказывала Игнату, как устала волноваться за него, как не могу дышать от одной только мысли о том, что с ним может что-нибудь случиться. И вот, я давилась горькими слезами, а он держал меня за руки и… терпеливо убеждал, что я наверняка знаю, где камни. Просто должна вспомнить, просто важна каждая мелочь…

Всё-таки сползла с кровати и, замотавшись в плед, пришла на кухню. Угрюмо плюхнулась за стол. Игнат, попивая травяной чаёк, читал биографию Жукова, но при моём появлении отложил книгу.

— Ты как?

— Такое себе, — поморщилась я. — Как с перепою.

— Значит, не доспала ещё. Поешь и снова ложись.

Я отрешённо поковыряла хлебную краюху на столе.

— Я правда не знаю, где камни. — Встретились взглядами. — Ты ведь ради них всё это затеял, да? Хотел развязать мне язык?

Игнат расслабленно откинулся на спинку стула, но губы при этом напряжённо поджались.

— Нет.

— Тогда зачем все эти разговоры?

— Чтобы отвлечь. У тебя приступ… слезливости случился, нужно было не дать ему превратиться в истерику, дотянуть до момента, когда уснёшь. А разговоры о камнях заставляли тебя радикально переключаться.

— Слезливость? Разве? Не помню такого, — вспыхнув, соврала я. — И по какому же поводу?

— Да так, ни о чём, — соврал Игнат в ответ. — Просто сказалось напряжение последнего времени. Тревожность, склонность драматизировать. Это мой просчёт — не учёл, что может шатнуть и в эту сторону тоже. Пришлось забалтывать, не больше того.

Я погоняла пальцем хлебные крошки. Ну вот как так? Всё-то у него всегда гладенько, на всё-то есть готовые, логичные ответики. В которые так хочется верить! Вздохнула:

— Но ты и правда думаешь, что я что-то знаю?

— Я думаю, что тебе виднее, Слав. Просто было бы логично, если бы Алина попыталась передать камни тебе. Но нет, так нет. Мне нет до этого дела, поверь. Я, наоборот, был бы счастлив никогда их больше не видеть.

— Почему?

— Да так, — со злым сарказмом усмехнулся он. — Просто у меня через них вся жизнь по одному месту. С самого начала, как только нашли их с отцом твоим.

— Кстати, об отце, — навалилась я на стол, пристально заглядывая Игнату в лицо. — А как камни вообще к нему попали? Ты же, вроде, не в условленное место их тогда спрятал? А потом и сам надолго забыл куда. Ведь так дело было?

Игнат, сцепив руки на груди, смотрел на меня с задумчивым прищуром и молчал.

— Так, — подтвердила я за него. — Я помню твой рассказ во всех подробностях. Но раньше как-то не задавалась вопросом, как камни попали к отцу. И?.. — Вопросительно подняла бровь.

— Это долгая история, Слав.

— А о ней написано в твоём секретном дневнике?

— Нет.

— А о чём там написано?

Он снова не ответил, я кивнула:

— Тогда я точно хочу его прочитать! Ты же ничего от меня не скрываешь, правда?

— Нет.

— Тогда что там?

— Личное. То, чего даже Док никогда не видел.

— Даже, — ухмыльнулась я. — «Даже Док», это, я так понимаю, равняется «тем более ты», да? Ну и что там, тогда, может быть такого личного, если это не служба и не тайны прошлого, но чего нельзя мне? — В груди опасно запекло раздражением. — Бабы твои? Ларисочки всякие? Это к ним ты уезжал всё это время едва ли не через ночь? А потом в тетрадочку свои похождения записывал, да?

Пауза. Игнат смотрит на меня так бесюче спокойно, даже снисходительно, что у меня от злости начинает кружиться голова, но я лишь тяну губы в ехидной усмешке:

— Угадала, да?

— Тебе нужно поспать, Слав. Тебя всё ещё штырит.

— Да пошёл ты! — двинув табуретом по полу, сорвалась я с места и вернулась в постель. Заорала уже оттуда: — Я всё равно найду его и прочту, понял! А если ты будешь его прятать, я просто… Просто… Я уйду от тебя тогда, понял?!

Потом не сдержалась, поревела, втайне надеясь, что Игнат услышит и придёт разубеждать и успокаивать. Но, так и не дождавшись, уснула.

Проснулась у него на плече. Голова была удивительно ясная и лёгкая, словно из неё выгрузили весь хлам и как следует проветрили. За окном уже глубокая ночь.

Обняла Игната, млея от его тепла и запаха, каждой клеткой впитывая его близость и неторопливую, не напоказ любовь. Наверное, так любят те, кому не в чем оправдываться, нечего скрывать и доказывать. А я просто малолетняя дура, которой нужно всё и сразу. Даже стыдно.

— Я не буду его искать, — шепнула я. — И даже если ты станешь оставлять его на самом видном месте, не полезу читать. Даже одним глазком не загляну. Клянусь!

Игнат сжал меня и после долгой паузы вздохнул:

— Просто я не уверен, что тебе нужно знать, как камни попали к Олегу. Тот самый случай, когда ты вроде и имеешь на это право, но с другой стороны… Меньше знаешь — крепче спишь.

Я сказала, что мне нужно. Очень! Уверила, что меня уже ничем не удивить, и уж тем более не отцовскими грешками. Но когда узнала…

Я и хотела бы, но не могла выйти из ступора. Коматоз словно отрубил меня от реальности, не давая двинуться умом, не пуская в чёрную бездну вины и самобичевания. А перед глазами стояла женщина — подсознание зачем-то сделало её похожей на мою маму — которая зажимает вспоротый живот окровавленными руками: чтобы не растерять внутренности, и чтобы не выронить бьющегося там в агонии малыша. А ещё Игнат, который не мог сделать ничего, кроме как дать им обоим умереть без мучений. Одним только милосердным выстрелом в лоб. Недрогнувшей рукой профессионала. Окаменевшим от боли сердцем человека… который даже не имел права отомстить здесь и сейчас, не нарушив присяги Конторе, и лишь резал по своей живой плоти метку, напоминание о том, что и так невозможно забыть — ни на том, ни на этом свете. Откладывая месть, но не отказываясь от неё. И в один миг потеряв это право только потому, что отца убил кто-то другой!

Но что за зверь был мой отец? Что за исчадие Ада?

После того, как Игнат благодаря Доку вспомнил события давних лет, он, особо ни на что не надеясь, поехал на место в горах… и нашёл тот тайник. А в нём — терпеливо ожидающие своего часа камни. Всё это было сделано очень тихо, но сокровища и тайна — вещи несовместимые, особенно, когда эта несовместимость щедро оплачивается.

Мой отец следил за Игнатом с той самой поры, как тот неожиданно воскрес. Тогда же и у них с мамой начались первые крупные ссоры, и отца, похоже, замкнуло: взыграла и ревность, и жадность. И когда Игнат посетил Чечню, для отца это стало сигналом рыть, вынюхивать, искать признаки… И он нашёл. И сделал то, что умел лучше всего — в очередной раз предал. Похитил женщину Игната, потребовал выкуп — проклятые камни. Игнат принёс, отдал. Но не учёл, что имеет дело с тварью, которую даже животным не назовёшь. Жестокий, мстительный ублюдок, которому чуждо что-либо человеческое. И когда, отдав выкуп, Игнат ворвался в дом, где ждали его женщина и нерождённый ребёнок… Всё что он смог, это облегчить их мучения и взять на себя зарок отмщения.

Шрамы на спине — такая мелочь, по сравнению со шрамами души! Зато мне наконец-то стали понятны эти затаённая боль и тоска во взгляде — Игнат просто пытался жить со всем этим дальше. Но как это возможно, если теперь я и есть его главный триггер?! Как он вообще выносит меня рядом с собой? Надолго ли?!

Я грузилась этим добрых дня три. Машинально улыбалась, что-то отвечала, пыталась доказать, что я в норме. Но при этом вздрагивала от прикосновений Игната, не находила сил смотреть ему в глаза и избегала близости. Между нами со страшной скоростью расползалась трещина. Душа кричала от боли, боясь потерять любимого, но тело сжималось и словно стремилось усилить разрыв. До изнеможения. Пока Игнат не схватил меня однажды, не тряхнул до искр перед глазами, не вложил в руку пистолет с одним патроном, предлагая здесь и сейчас решить свою проблему так, как мне хотелось бы…

— Ну?! Ты же лучше всех знаешь, как должно быть?! Давай! Действуй!

И я разревелась, обессиленно роняя оружие на пол, оседая за ним следом, но попадая в сильные, заботливые руки, в объятия по которым так соскучилась, без которых не то, что плохо — невозможно.

— Я потому и не хотел тебе говорить, — шептал Игнат в мои волосы. — Знал, что примешь на свой счёт. Но ты здесь ни при чём, Слав. Наоборот, рядом с тобой мне впервые в жизни хочется просто жить. Не ради долга, не ради мести, а просто потому, что понял — я ведь за все сорок лет, с того самого дня, как какая-то женщина, родив и тут же сунув в мешок, выбросила меня в мусорный бак, ни разу ещё, ни одного дня не жил по-человечески. Только существовал вечным волчьи бегом, когда либо ты, либо тебя, и третьего не дано. Но оно того стоило, если ты и есть моя награда за всё! Ты одна стоишь всей мести на свете, и вся месть на свете не стоит ничего рядом с тобой! И твои слёзы убивают меня вернее любого оружия, просто потому что только перед ними я бессилен. Ну и что ты хочешь, чтобы я с этим сделал? Что?!

А я слушала и не могла наслушаться. Всхлипывала и уже не понимала — от боли или от счастья. Только льнула к нему, и не могла успокоиться.

— А я знаю, чего ты хочешь! — В глазах его вдруг вспыхнул тот самый тёмный огнь, предвестник безумной страсти. — И чёрт возьми, Славка, ты сама напросилась!

Оставив меня на кровати, спустился в подпол и вытащил оттуда герметично упакованный контейнер.

— Что это? — утёрла я слёзы.

Игнат вскрыл контейнер, извлекая из него белый пластиковый ящичек поменьше.

— Твоя шиза, которую я, видит Бог, предпочёл бы шизой и оставить, но, если честно… — приблизил лицо к моему и, сощурившись, перешёл на шёпот: — Ты, конечно, ведьма, Слав, но и я далеко не ангел. И когда я думаю о том, что на тебе навсегда останутся мои следы, у меня встаёт. И поэтому я сделаю это. Раздевайся…

Так смешно было вспоминать свой наивный ужас, когда в тот раз, ещё в гостинице, мне показалось вдруг, что Игнат изрежет меня прямо там, в постели, обычным ножом! На самом же деле всё было в высшей степени педантично, как это только возможно в наших походных условиях: адски прожаренная, а затем до зябкости выхоложенная баня, стерильные разовые простыни, набор стерильных скальпелей, все эти тампоны, салфетки, шприцы и стерильные же перчатки с медицинскими масками… Словом, до последнего не желая сдерживать своё обещание, Игнат, тем не менее, прекрасно о нём помнил, и поэтому подготовился заранее.

— Больно не будет, — успокаивал он меня, набирая в шприц обезбол, — во всяком случае, в процессе. Ну а потом… — сделал красноречивую паузу, пытливо поглядывая на меня поверх закрывающей лицо голубенькой маски, так, словно всё ещё был уверен, что я испугаюсь и соскочу. Или даже специально нагнетая для этого. — Потом придётся нехило терпеть, пока не заживёт.

— Ну уж не больше, чем когда-то терпел ты?

Ноги в шерстяных носках стыли, стыли и руки, и даже нос с ушами, а сама я была мраморно-голубая, но Игнат сказал, что так нужно, чтобы избежать обильного кровотечения.

— Я… — усмехнулся он. — Ты со мной не сравнивай, меня в первом случае просто рвали, чем придётся, а во втором — резали ржавым лезвием. А когда оно сломалось, заканчивали бутылочным осколком. У колдуна не оказалось скальпелей. Он их вообще ни разу и не видел.

— Жесть, — содрогнулась я. — Тогда я вообще ничего не боюсь. Поехали уже!

Я, наивная, думала, будет апгрейд моей дурацкой розы на плече: ну, может, получится старые рубцы как-то подправить и создать подобие рельефа лепестков. Было бы круто. Но именно с этим шрамом ничего и не вышло. Первый же малюсенький надрез выдал столько кровищи, что Игнат сразу свернул эту идею.

— Сама посмотри, заливает.

— Нет, спасибо, я тебе верю на слово, — чувствуя, как немеют судорожно поджатые пальцы на ногах и потеют сжатые в кулаки ладошки, нервно хихикнула я. На то, что он делает я не смотрела и даже не собиралась, наоборот, усиленно отворачивалась и жмурилась. С детства так делала на всех заборах крови на анализы. Не то, чтобы страх — но какой-то трепетный ужас и брезгливость. — Давай уже чего-нибудь на предплечье и пойдём отсюда.

— Зассала?

— Да прям! Просто холодно. Ай! Ээ, а зачем спину-то?..

— Ну ты же сама хотела, чтобы всё «покрасоте» было? На память от меня? Ну и всё, расслабься и получай удовольствие.

Я и правда практически ничего не ощущала: после серии частых уколов анестезии кожа действительно онемела и потом чувствовались только тупые касания и, иногда, тянущее пощипывание. Но размах происходящего и пугал и мазохистки-трепетно радовал: Игнат не просто финтифлюшку с размером с пятак процарапал — он размахнулся по всей правой половине спины, вплоть до поясницы.

— Что это будет? — изнывала я от любопытства.

— Потом увидишь, — откровенно издевался он.

— Я хоть выживу?

— Не знаю. Посмотрим.

Скарификация бывает разная — это я нагуглила ещё минувшей осенью. Если упрощённо, то шрамы делят на «впуклые» и выпуклые. Первые делаются путём выемки верхних слоёв кожи из узора. То есть вот прям буквально вырезанием и выкидыванием полос кожи. А потом протравливанием полученной раны специальными смесями или кислотами — чтобы рубец остался «впуклым» Такие узоры получаются очень заметными, графичными и, как правило, контрастными к коже, как плотно залитая тоном татуха. Таким было клеймо Игната.

Выпуклые же шрамы делаются простым надрезанием кожи под определённым углом. Плоть не удаляют, но немного смещают, как бы подминая надрезанную кожу под целую. Такие узоры не контрастные, наоборот, часто они всего на полтона-тон светлее кожи, и похожи на ажурное, накинутое на голое тело, кружево.

Я не знала, что делает со мной Игнат. Но, учитывая, что возился он довольно долго, была готова к тому, что он уже вырезал мне полспины. Было ли мне страшно? Нет. О последствиях я даже не думала, только млела, когда Игнат изредка заглядывал мне из-за спины в лицо, и в глазах его читалось волнение.

— Ты как? Голова не кружится?

— А должна? — пугалась я, тут же начиная испытывать симптомы головокружения.

— Нет. Просто проверил, не уснула ли ты тут. Почеши нос…

Я чесала ему скрытый под маской нос, и он продолжал резать. Всё было как-то спокойно и даже обыденно, но когда я услышала, наконец, заветное:

— Ну, кажется, с этим всё!

И Игнат, стянув перчатки, отставил в сторону чашку… полную пропитанных кровью марлевых салфеточек — меня тут же и затошнило, и не на шутку потемнело в глазах. Я задышала чаще, справляясь с запоздалым страхом и волнением, не желая и не собираясь признаваться Игнату, что «поплыла»

— Задницу готовь, — набирая что-то в шприц, скомандовал он.

— Что это? — на ватных ногах сползая с полати, как можно небрежнее улыбнулась я.

— Антибиотик. Сразу будем колоть. У нас тут, всё-таки не операционная, так что лучше не…

А дальше я не помню, потому что свет в глазах померк.

— Бестолочь! — весь оставшийся день бурчал Игнат. — Если бы я знал, что ты такая дурная, я бы с тобой не связывался! Сказано же было — если что, сразу говорить!

Я лежала на кровати, лицом вниз. Анестезия постепенно отходила, и спине было теперь не то, чтобы больно, но противно. Как если бы я до волдырей обгорела на солнце, и не могла теперь даже шелохнуться, не поморщившись. Терпимо, короче. Однако ближе к ночи и боль дико усилилась, и поднялась температура — небольшая, но я сразу получила сильную жаропонижающую таблетку, она же обезбол.

— Что там? — приставала я к Игнату, имея в виду узор. Посмотреть сама не могла — во-первых во всей избушке не было зеркала нормального размера, а во-вторых, «полотно» с крокодильими художествами плотно прикрывала специальная плёнка, под которой противно-страшными «капитохами» собиралась сукровица.

— Придёт время, увидишь, — загадочно уходил от ответа Игнат, и терпеливо откачивал эти капитохи шприцем. — Думаю, через неделю уже можно будет снять плёнку. Через две должны будут сойти почти все корки. Но полностью заживёшь всё равно только к весне. Первое лето обязательно пользуйся сильными солнцезащитными или носи закрытую одежду. На второе можно будет постепенно загорать, и тогда твои пёрышки окончательно прорежутся по цвету и фактуре.

В тот момент я даже и не заметила, что он случайно проговорился по поводу моего рисунка, потому что услышала лишь одно, то, от чего так привычно-тоскливо сжалось сердце — он не видел себя рядом со мной уже этим летом. А если учесть, что через три дня Новый год, то сколько нам осталось? Максимум пять месяцев?