Глава 8

Ночевала я в нормальном гостиничном номере, впервые за столько лет предъявив настоящий паспорт.

Было жутко волнительно, но небо на землю так и не упало. Никому вообще не было до меня дела — ни бандитам, ни спецслужбам, ни даже администрации отеля. Я просто была никем, случайной туристкой, одной из. И это обнадёживало.

Накидав планы на следующий день, я с наслаждением приняла душ, побрила ноги с подмышками и завалилась в чистую, пахнущую лавандовым кондиционером постель. Перед сном прокручивала в голове сцену на берегу. Снова и снова, в деталях. Злость утихла, осталось что-то вроде горького похмелья.

И всё-таки я перегнула. И хотя не сделала ничего такого, чего от меня изначально не ждала бы странная дамочка — на душе всё равно было погано. Данила Александрович не заслужил такой подставы. Он ведь до последнего так на меня и не повёлся, просто выплеснул злость, которая и предназначалась-то вовсе не мне. Равно как и я психанула вовсе не на него. И кто кому в тот момент попался под руку — это ещё большой вопрос!

С этими мыслями и заснула. А ближе к обеду следующего дня, чувствуя себя в целом прекрасно, если бы не противный червяк раскаяния в душе, написала дамочке пространное сообщение с извинениями и признанием, что всё это постановка. С описанием, как и что сделала, куда какую улику спрятала. И что мужик у неё что надо — не повёлся ни на мгновенье, и что зря она вообще играет такими вещами, как проверка верности.

Сообщение ушло, и, хотя так и повисло недоставленным, мне сразу стало легче. На этой весёлой ноте поспешила в ломбард. Всё внутри трепетало, словно я не серьги выкупать шла, а на свидание с самим Гордеевым! Впрочем, ни того ни другого в скупке не оказалось.

— В смысле, продали? — чувствуя, как накрывает отчаянием, орала я на тётку за прилавком. — Как продали? Мне говорили у меня месяц! Целый месяц на выкуп!

— Я лично тебе что-то говорила? — не уступая мне ни в громкости, ни в злости, орала та в ответ. — Ну и всё! Какие ко мне претензии?

Закончилось тем, что меня взашей вытолкал на улицу охранник. Под любопытными взглядами прохожих я послала в сторону двери ещё пару-тройку отборных ругательных тирад, и наконец опустошённо мазнула по щекам первые слёзы.

Я устала. И даже не столько от перманентного ощущения загнанности, сколько от банального одиночества. Человеку нужен человек… Кто сказал? Не помню. Но сказано метко. Страшнее одиночества в переполненном людском муравейнике может быть разве что смерть. Если это не одно и то же, вообще.

Вспомнилась Верка — так отчётливо, словно только вчера расстались. Так и не дождалась она моей помощи. Тоже осталась совсем одна со своей бедой. Как и её брат. Наверняка она теперь всю жизнь будет меня ненавидеть. Но разве я виновата? Я ведь действительно сделала всё что могла!

Вместе с Веркой, естественно, вспомнился и Игнат. А что, если, это не он её упрятал? Или он, но вовсе не упрятал, а лишь придержал, чтобы удержать меня? А теперь уже давно отпустил. Он ведь не упырь какой-нибудь отбитый, а всё-таки серьёзный человек, в серьёзных органах служит…

Вспомнилось вдруг, как я выговаривала ему тогда, под дождём, что лучше бы он сдох в плену, чем в криминал пошёл. Что мог бы быть спасателем или ментом, а он крышует наркоторговца…

Шлёпнула ладонью по лицу, рассмеялась сквозь слёзы. Игнат тогда с таким серьёзным видом просил не лечить его моралями, говорил, что и без меня всё про себя знает… Я злилась и капризно топала ножкой, а он просто работал. Всё это время — работал. И днём, и ночью. И даже когда терпел мои закидоны и вытаскивал из передряг. Серьёзный, умный, сильный. Настоящий мужчина на важной и очень опасной работе. И он был так близко!

Я могла его видеть, слышать, даже касаться. Могла называться его девочкой, прилюдно флиртовать и вести дурацкую, полную тайного влюблённого трепета переписку в смс. Могла стать для него важным человеком — не просто же так он сам же всё это и затеял! Значит, я была ему нужна? Пусть для дела, пусть его методы не укладываются в голове… Но тогда, там, в моменте, я ведь… Была счастлива рядом с ним, разе нет?

Мой первый поцелуй — его. Первая ревность тоже. Ожидание чуда. Игра взглядов. Горячие фантазии под одеялком…

Да и сам он — зачем заказал для меня эти серьги? Почему так безумно сорвался с цепи в тот раз в номере? Ну и, в конце концов, с какой стати помешал Коломойцу? Примчался, злой как чёрт, всё испортил, и свалил обратно к своей мымре! И это тот, которому, типа, всё равно и вообще он не любитель малолеток?

Ага. А как стояком своим в меня упираться — это, значит, ничего. Шуточки с двойным смыслом шутить. Не сводить взгляда, когда думает, что я не вижу. А ведь мне и видеть не обязательно — я его взгляд кожей чувствовала, впитывала, как батарея солнце, и светилась изнутри от переполняющего восторга!

Ну неужели я всё это сама себе придумала? Тогда я, пожалуй, безумный гений. Самой придумать, самой влюбиться и самой же обстрадаться потом — это ведь ещё уметь надо!

…А вдруг моё бегство ему навредило? Что если без меня у них с Коломойцем всё полетело к чертям и…

Обдало ледяным жаром. Я даже с шага сбилась.

А вдруг он меня не ищет, только потому что его и самого… больше нет?

— Девушка, подскажите, как на Жуковскую пройти? Девушка! Девушка-а-а…

Я поняла, что это ко мне. Машинально обернулась, глядя в приветливое лицо парня. Он в пару больших шагов нагнал меня.

— От самого перекрёстка за вами бегу!

И, сделав ещё шаг вперёд, приобнял вдруг за талию, тесно прижал к себе. В бок упёрлось что-то твёрдое. Впрочем, я сразу поняла, что это. Обмерла, схватив ртом воздух.

— Тихо, не паникуем! — беззаботно подмигнул парень. — Улыбаемся и идём дальше. Просто разговор.

В обнимочку с ним, на деревянных ногах кое как дотелепала до наглухо тонированного фургона у бордюра. Невольно упёрлась, когда дверь с тихим вжиком скользнула в сторону, и в салоне обнаружился ещё один товарищ с пистолетом.

— Не надо, — тихонечко посоветовал мне первый парень и настойчиво подтолкнул ко входу. — Не усложняй.

Меня подвезли к чёрному ходу какого-то заведения, повели подсобными коридорами, которые неожиданно выплюнули нас в немноголюдный зал ресторана. Небольшой, уютный. С отдельными кабинетами по углам. В одном из таких меня и поджидал мужчина в тёмных очках.

Одет обыкновенно, ничего примечательного. Больше поразило его красное лицо. Бывает такой цвет кожи у мужиков — словно перезагорал. Да ещё и фактура изрытая, словно в следах от оспы или даже ожогах. В контраст к ней шли седые, с удивительным стальным отливом волосы и такая же щетина на щеках, отчего синьор Помидор выглядел припорошенным пеплом.

Когда меня усадили напротив него, я не сопротивлялась. Бежать было некуда — у входа в кабинет стоял тот молодчик, что затащил меня в фургон. Свободно положив руки перед собой на стол, красноликий спокойно откинулся на спинку стула:

— День добрый, Зореслава Олеговна.

— Не уверена.

— А вы просто поверьте. Во всяком случае, в вашей власти сделать его таким. — И в его руке появилось открытое удостоверение.

Что можно успеть разглядеть, когда тебя так бомбит? В память врезался лишь строгий печатный шрифт на правом развороте: «Генерал-майор Синякин Геннадий Петрович. Должность: заместитель начальника управления»

— А разговор у нас с вами, — захлопнув книжечку, сунул он её в нагрудный карман, — пойдёт о…

— Очки снимите. Пожалуйста, — глядя в стол перебила его я. В конце концов, это моё право — точно знать, с кем говорю. Может, даже, единственное.

Он замер на мгновенье, но всё же, уверенным движением сняв тёмные очки, снова раскрыл передо мной книжечку. Дал время рассмотреть.

Ну что ж, придраться мне было не к чему. К тому же, я и студенческий-то липовый от настоящего не отличу, а уж корочку на гербовой бумаге с подписями и с голограммой на фото — и подавно!

Подняла взгляд на мужчину, поразилась контрасту красного лица с прозрачно-голубыми, похожими на льдинки глазами. И волосы эти пепельные… Ну просто стальной дед Мороз какой-то, хотя и не особо старый, лет, может, под пятьдесят.

— Так вот, разговор у нас с вами, Зореслава Олеговна, — убрав удостоверение, спокойно продолжил он, — пойдёт о нашем общем знакомом Гордееве Игнате. Когда вы видели его в последний раз?

Я сглотнула. Холодной струйкой скользнуло по позвоночнику дурное предчувствие.

— Давно, — постаралась дёрнуть плечом как можно небрежнее. — Недели две назад, наверное. А… а что?

— То есть, на данный момент на связь с вами он ещё не выходил? Что ж, хорошо. Тогда вам нужно будет самой вернуться к нему, сделать вид, что раскаялись в бегстве и выразить желание впредь слушаться его указаний. При этом с вами на связи будет постоянно находиться наш сотрудник, которому вы должны будете сообщать о действиях и планах Гордеева. Строго секретно.

— Это… шпионить что ли? — с трудом выдавила я.

— Содействовать органам. В интересах государства.

Я снова долго молчала, затравленно глядя в стол перед собой. Этот человек вроде бы ничего особенного не делал, но подавлял одним только своим присутствием. Лишал воли и способности соображать.

— С чего вы взяли, что я соглашусь?

— А у вас нет выбора. Поверьте. И дело даже не в том, что использование фальшивых документов — уголовно наказуемое деяние, а в том, что Гордеев собирается слить вас тем, от кого вы так тщательно скрывались все эти годы. И только мы можем вас от этого защитить. — Льдистые глаза красномордого деда Мороза смотрели внимательно и строго. — Вы же понимаете, что не случайно оказались втянуты в эту историю. Вас искали, составляли на вас досье, планомерно вводили в операцию. А если быть точнее, то всем этим занимался именно Гордеев. Но если изначально он работал по утверждённому плану, то теперь есть подозрение двойной игры. И это необходимо проверить. Дело очень важное и очень секретное. И если вы, Зореслава Олеговна, случайно решите поиграть с нами в дурака — вы либо просто окажетесь за решёткой, лет, скажем, на десять — пятнадцать, либо, если Гордеев переиграет нас, вы окажетесь в каком-нибудь подпольном борделе где-нибудь в Эмиратах. Это в лучшем случае. Но скорее, те люди, которым Гордеев принесёт вас на блюдечке, отработают вас ещё здесь.

Я сжалась. Мир вдруг стал таким огромным, колючим и чужим, а я в нём — такая маленькая и одинокая. Страх и отчаяние застряли в горле комом, мешая дышать.

— А если он поймёт, что я… с вами?

— Тогда вы пострадаете от его действий, а мы просто не сможем вам помочь. Поймите, — смыкая руки на столе в замок, слегка подался он вперёд, — Гордеев опытный агент, и вы для него лишь орешек на один зубок. Вам может казаться, что он душка, но это будет лишь его маска. Вы можете начать ему сочувствовать — но окажется, что именно этого он от вас и добивался. Вы даже можете в него влюбиться, но в этом и будет его тактика. Не потому, что он желает зла вам лично — лично вы для него лишь средство достижения цели, — а просто он умеет работать как никто другой, используя абсолютно все имеющиеся у него ресурсы. Включая и человеческие. В этом и есть его ценность — и для нас, и для наших врагов. Но в этом же и опасность. Поэтому таких как Гордеев либо держат при себе, либо ликвидируют от греха подальше. И он прекрасно об этом знает. Как и то, что, если бы не его текущая миссия, на него уже была бы объявлена официальная охота. Безо всяких там разбирательств. Превентивно. — Откинулся на спинку стула, развёл руками: — Никто не хочет быть загнанным зверем, Зореслава Олеговна! Тем более сам охотник. Тем более такой, как Гордеев. Поэтому мы и не можем понять, какую игру он ведёт — он слишком умён, чтобы раскрывать свои карты. Для этого нам и нужны вы — чтобы заглянуть в них незаметно. Это всё, что я могу вам сказать. Но надеюсь, этого достаточно, чтобы вы поняли серьёзность происходящего?

Я молчала. Из всего вышесказанного мне было ясно лишь то, что на этот раз я влипла по полной, а всё что было до этого — детский лепет.

— Вы говорите долго искали меня, брали в оборот. Зачем я вам?

Теперь уже помолчал он. Подвигал подбородком, подбирая слова.

— Ну… Честно сказать — в качестве живца. Но не потехи ради, а во имя спасения сотен других жизней. И это хороший план. Очень трудоёмкий, но перспективный. У Гордеева вообще все планы отличаются дерзостью и заточенностью под его личное участие. Однако теперь у нас появились основания полагать, что он с самого начала собирался использовать вас в личных целях. А вместе с вами и нас. Что в обоих случаях недопустимо.

— Получается, что для вас я — живец, что для него. Ну и какой мне смысл сотрудничать с вами?

— Смысл в том, что наш принцип работы — максимальная безопасность фигурантов, а Гордеева — результат любой ценой. «Если бо́льшее покрывает меньшее, то меньшего не существует» — вот его мантра, Зореслава Олеговна. Вы для него — меньшее. Поэтому вам стоит держаться нас. В любом случае. Даже если Гордеев окажется чист.

Я зажала вспотевшие ладони между коленями. Руки дрожали, и по-прежнему мешая дышать, стоял ком в горле. Как можно поверить во всё это? Нет, Гордеев не мог. Просто не мог!

— Согласно отчётам, вы любите сырники, — стальной Дед Мороз кивнул молодчику у входа, тот выглянул из кабинета во внешний зал, и уже через пару минут официант поставил передо мной тарелку с золотистой горкой пухлых сырничков с джемом и шариком томно тающего мороженного. И не какого-нибудь, а моего любимого крем-брюле. Да и джем был именно вишнёвый. Очень показательно. Браво.

— И что же ещё вы обо мне знаете? — сдавленно усмехнулась я.

Не то, чтобы я сомневалась, что Игнат действительно изучал меня и посылал отчёты начальству, но ужасно захотелось вдруг, чтобы и этот чертов вишнёвый джем, и крем-брюле оказались простым совпадением. Ну мало ли? Может, в ресторане просто не оказалось ничего другого…

— Ну-у-у… — на мгновение задумался генерал-майор, — из особо примечательного, это, пожалуй, наличие родинок в количестве пяти штук в форме неправильного треугольника под соском вашей правой груди. — Поднявшись, нацепил тёмные очки. — Приятного аппетита, Зореслава Олеговна. После обеда вас отвезут за четыреста километров отсюда, в локацию Гордеева. Там вам нужно будет отыграть случайную встречу с ним, ну и дальше по плану. В пути вас ещё проконсультирует наш специалист.

Он ушёл, а я всё сидела. У двери всё так же стоял молодчик, с той лишь разницей, что при начальстве он смотрел в одну точку перед собой, а сейчас поглядывал то на меня, то на часы. Наконец не выдержал:

— Ты будешь есть или нет? Ехать пора.

Я машинально взялась за вилку, ковырнула сырник. Состояние было странное — я верила тому, что услышала, чего уж там. Это до боли сходилось и с образом Гордеева, и с моими смутными ощущениями зачем же он втянул меня во всё это… Но в тоже время я не верила самому Морозу. Его гарантии безопасности — словно дым над водой: красиво вьются, но быстро тают, стоит лишь ветру сменить направление. А он может смениться в любое мгновенье. И никто там за меня впрягаться не будет. Я для всех для них — всего лишь «меньшее»

Потёрла липкие ладошки об колени, несмело подняла взгляд на молодчика:

— Можно мне руки помыть?

Он недовольно глянул на часы:

— Только быстро! Серьёзно, всё по минутам расписано. Гнать потом придётся.

Оконце в туалете было маленькое, но зато открывалось настежь. И в принципе, сбежать мне не составило вообще никакого труда — что значит, эффект неожиданности.

Минут через десять безостановочного бега, я, взмыленная и лохматая, выскочила к небольшому вещевому рынку и в первом же ряду у китайцев купила сносный сарафанчик и кепку. Переодевшись, избавилась от старых шмоток и, смешавшись с толпой, двинула в сторону остановки общественного транспорта. На перекладных добралась до южной окраины города и, поймав в попутку старенькую «Ниву» с четой пожилых калмыков, отправилась с ними куда-то в Астраханские степи.

Ну что ж, пусть попробуют найдут ещё, раз они такие крутые! Только на этот раз я точно не собиралась ни светить паспорт, ни включать телефон, ни ошиваться по крупным городам и гостиницам — словом, ничего такого, что могло бы меня засветить. Я даже договорилась с этой самой четой фермеров, что до окончания сезона поживу у них на базе, собирая с другими батраками болгарский перец и помидоры. Ни документов для этого не надо, ни затрат на жильё. Наоборот — ещё и платят по тысяче в день. И почему я сразу об этом не подумала?

Прибыли ближе к вечеру, как раз к ужину из перловки с курятиной. Потом мне показали моё койко-место в кирпичном ангаре и выдали подушку. Напрягало присутствие работников-мужчин невнятной наружности в дальней части ангара, но успокаивало наличие женщин поблизости. И всё же, несмотря на усталость, заснуть не получалось.

Вышла на улицу. Ночь была тихая и ясная. Навалившись грудью на бревенчатый забор, я с задранной головой тонула в млечном пути и одно за другим загадывала желания на падающие звёзды. Они вспыхивали так часто, что можно было бы нажелать чего угодно, но мои мечты ограничивались насущной примитивностью: чтобы меня никогда не нашли; чтобы получилось устроиться на новом месте; чтобы обо мне скоро забыли; чтобы всё это поскорее закончилось…

— Я всё детство напролёт загадывал найти хоть кого-то из родни, — раздался за спиной голос.

Я вздрогнула и резко обернулась.

— Полжизни прошло, — глядя в небо, вздохнул Гордеев, — а так ни хрена и не сбылось. Да оно, пожалуй, и к лучшему уже.

Перевёл взгляд на меня. Сердце замерло. Глупое сердце, предательское — оно не испугалось, но обрадовалось. А Гордеев неторопливо упёр кулаки в бревно по бокам от меня, навис, заставляя прогибаться назад.

Не фантом и не глюк — настоящий большой и бритый гад, от которого мурашки по коже. И вместо спасительного, единственно верного «бей или беги» у меня безвольно опускаются руки и слабеют колени. Какой уж тут бежать — не рухнуть бы!

Я гнусь назад — он вперёд, за мной. Пока не упёрся лбом в лоб и не застыл так, вжимая меня собою в забор. Дыхание частое, одно на двоих. Волоски на руках дыбом, по крови — жар. Мгновение — тягучее, упоительное, и Игнат чуть склоняет голову…

Но я увернулась, и его губы, промахнувшись, лишь мазнули по щеке. Сгрёб волосы на затылке, запрокидывая мою голову, заставляя смотреть на него. Пауза, глаза в глаза…

— Что, совсем не соскучилась? — Из-под прищуренных век тёмно мерцает… Злость? Разочарование?

Хочется сглотнуть, но в горле сухо. Боже, я соскучилась. Очень! Даже сама не думала, что так! От его близости не то, что голова кругом — всё расплывается в слёзной дымке. И больше всего хочется просто отдаться и этой радости, и самому этому гаду… но я не могу. Не верю ему больше.

— Я никуда с тобой не поеду! — Пытаюсь говорить твёрдо, но голос дрожит. — И вообще, по-твоему больше не будет. Я буду сбегать при любой возможности, задолбаешься ловить! А если…

— Чш-ш! — жёстко прижал он палец к моим губам. Ему не важно, что я думаю, что хочу сказать. У него своя цель, и он к ней идёт.

Но куда хуже, что мне до зуда хочется поцеловать этот властно прижатый к губам палец! Палец гада, который успел не только сосчитать родинки на моей груди, но и доложить о них куда следует! Зажмурилась, борясь с наваждением, попыталась отвернуться, но Гордеев не дал.

— Я же обещал, что всё порешаю. Помнишь?

— Помню. Вот только с тех пор кое-что изменилось. — Смело заглянула ему в глаза. В груди наконец-то затеплилось здоровое упрямство. — Внезапно оказалось, что у меня только одна проблема, Игнат, и это ты! Ты втянул меня во всё это! Поэтому просто исчезни, и меня не нужно будет спасать.

Он мотнул головой.

— Сама ты уже не выгребешь. Просто поверь.

— Ах, поверить? — с трудом выдавила я усмешку. — Тебе? Опять?

Он спокойно выдержал мой полный невысказанных упрёков и обиды взгляд и кивнул:

— Резонно. Ладно, спрашивай.