13

Алёна

Снимаю халат, поднимаю с кровати футболку и ныряю в неё. Губы всё ещё горят от поцелуев, а в ушах звенит это его «с ума схожу» и «ты слишком волнуешь меня».

Стыдно. Что это ты там ему беззастенчиво позволяла? Совсем обезумела, Лисицына?

Похоже на то. Всё, что Он говорит и делает, на меня очень плохо влияет. Я теряюсь. Задыхаюсь от смущения и в то же время не могу почему-то оттолкнуть. И самое страшное, наверное, что тело-предатель отзывается на его прикосновения. Коленки дрожат. Мурашки россыпью по спине скачут, и глупое сердце неистово трепыхается под рёбрами, как загнанная в клетку птичка.

Я присаживаюсь на краешек аккуратно застеленной постели. Его постели. Вот надо ж было такому случиться? Просто кто-то там свыше решил над нами пошутить?

Пальцы непроизвольно касаются шеи. Считаные минуты назад там были губы Романа. Они целовали меня: горячо и настойчиво. И даже время остановить хотелось. Настолько бессовестно хорошо было…

Ты ли это, Алёна Лисицына? Та самая ярая противница поцелуев.

Странно, но губы непроизвольно трогает беззаботная улыбка. Не хочу думать о том, сколько девушек вот так же, как и я, таяли в его руках. Ясное дело, что их было очень много. Нет, не хочу знать. Он ведь… со мной сейчас. Или нет? Имеет ли для него значение всё то, что происходит между нами?

«Я люблю тебя». Просто слова, сказанные на эмоциях? Но это прозвучало так… искренне, по-взрослому. И когда он смотрел на меня, я чувствовала: не лжёт.

Вот ведь как бывает. Ещё несколько месяцев назад мы ненавидели друг друга, а теперь… Что теперь? Даже страшно подумать и представить нас вместе. Настолько неправдоподобная, сюрреалистическая картина выходит.

Одно знаю точно: я пропала. В какой именно момент со мной приключилась эта беда – не понимаю.

– Алён…

Невольно вздрагиваю от его бархатного голоса.

– Напугал? – подходит ко мне ближе.

– Нет, – качаю головой. – Задумалась просто. Не заметила, как ты вошёл.

– Я принёс то, что ты просила. – Рома садится на корточки, и я только сейчас понимаю, что он собирается делать.

– Я сама, – прошу, отчаянно сопротивляясь. – Не надо, Ром, пожалуйста.

– Да перестань, – настойчиво убирает мою руку и строго смотрит на меня. – Обработаем и заклеим. Как медсестра советовала.

Переубедить невозможно. Только и остаётся, что беспомощно сидеть и краснеть, пока он совершает все эти манипуляции, иногда непроизвольно задевая пальцами мою пылающую кожу. Снова заставляя меня нервничать. И дело не только в этой отвратительной надписи. Сижу тут перед ним полуголая, в одной футболке. Его футболке причём. Стесняюсь. Очень. Со стыда умереть можно. Но я заметила, что ему это моё уже привычное состояние даже нравится.

Наблюдаю за его спокойными, неторопливыми движениями и чувствую при этом волнами исходящее от него напряжение. А взгляд этот… В нём плещется досада на пару с сожалением. Рома в какую-ту секунду не выдерживает и, тяжело вздохнув, кладёт голову мне на колени.

– Прости, Алён, – произносит глухо.

– Ты не виноват.

– Виноват, – спорит он. – Сперва Ян, потом Ника… Мне стоило ожидать чего-то подобного.

– Ты не можешь брать ответственность за их поступки, – неуверенно протягиваю ладонь и начинаю перебирать тёмные пряди его волос. Парень закрывает глаза и трётся щекой о мою ногу, а затем касается кожи горячими губами.

– Я мог не допустить всего этого.

– Не мог, Ром.

Он со мной явно не согласен. Завёлся опять с полуоборота. Встаёт, собирает бумажки, оставшиеся от пластыря, и собирается уходить.

– Ночник? – спрашивает, останавливаясь у прикроватной тумбочки.

– Я темноты боюсь, – сообщаю ему зачем-то.

– Понял, буду знать, – кивает, убирая руку от лампы.

– Если останешься здесь со мной, – сглатываю, пытаясь сохранять спокойствие, – можешь выключить. С тобой… мне не страшно.

Роман бросает на меня взгляд, полный беспокойства и сомнения. Смотрит так, словно я умом двинулась. Так и есть, наверное. Если послушать, что говорю.

– Не самая лучшая идея, Алён, – качает головой, отворачиваясь.

– Не хочу, чтобы ты сейчас уходил, – признание слетает с губ гораздо раньше, чем я успеваю обдумать мысль.

Щёки жжёт словно от мороза. В груди болит. Не в силах встречаться с ним сейчас глазами, забираюсь под тёплое, мягкое одеяло. Сдвигаюсь на краешек. Подкладываю ладонь под пылающую щёку и зажмуриваюсь. Пусть сам теперь решает: остаться или уйти.

С минуту ничего не происходит, но потом свет внезапно гаснет. Солгу, если скажу, что нисколечки не разволновалась. Ещё как! Особенно когда поняла: не ушёл. Присаживается рядом. Одеяло поправляет заботливо. И этот его, казалось бы, незначительный жест трогает до глубины души.

Несколько мучительно долгих минут мы слушаем лишь дыхание друг друга.

– Ром? Ты Абрамову доверяешь? – решаюсь всё же задать вопрос, который весь вечер крутится на языке.

– Доверяю, Алён, – отвечает, не раздумывая ни секунды.

– Он и Савва… очень… неожиданно, – я даже слов не могу подобрать подходящих.

Да что там! Я до сих пор перевариваю увиденное.

– Ян приходится Савелию крёстным, так что твои опасения напрасны, – огорошивает меня новой информацией Рома. – Он хоть и мерзавец, но ребёнка не обидит никогда.

Ничего себе! Крёстный…

– А отец Савелия – Сергей? Твой отчим? – наверное, перехожу все границы, вторгаясь в его личное пространство, но ничего поделать с собой не могу.

Слишком много вопросов. Слишком многого мы не знаем друг о друге.

– Да, но он не совсем мой отчим. Дядя. Родной. Помнишь, я говорил тебе?

Молчу. Не рискую больше открывать рот. Не хочу лезть туда, куда не следует. Но спустя несколько минут давящей, безмолвной тишины, Рома вдруг сам начинает рассказывать. Рассказывать то, к чему я оказываюсь совершенно не готова…

– У меня было счастливое детство, Лиса. Мои родители любили друг друга, всячески баловали меня и пытались дать то, чего не было у них. Бизнес отца пошёл в гору, когда мне исполнилось шесть. В семье появились большие деньги, но ценой тому была его загруженность на работе. Мы почти перестали видеться.

Роман снова молчит, а я даже шелохнуться боюсь. Чтобы не нарушить момент. Момент, в который он решил мне довериться.

– Наши семьи всегда общались, но именно в тот год мы с Яном сблизились как никогда. Так случилось, что оба потеряли дорогих нам людей.

У меня сердце сбивается с ритма и начинает стучать быстрее. Потому что я слышу, как тяжело даются ему эти откровения…

– Моего отца убили, Алён.

Господи.

Я больше не могу. Поворачиваюсь к нему и приподнимаюсь на локтях. Тонкая полоска света от неприкрытой до конца двери, позволяет увидеть его профиль. Напряжённый, чётко очерченный и хмурый.

– Ты можешь не говорить, Ром…

Какая же я глупая! Зачем пристала к нему с этими дурацкими вопросами?!

– Это случилось в последний день лета. Тридцать первого августа. Мы просто… гуляли. Аттракционы, раскидистые ивы, сахарная вата, его смех. Я был так рад, что он, наконец, нашёл для меня время…

– Ром, – у меня слёзы на глаза наворачиваются. И да, я боюсь слушать дальше. Очень боюсь.

– Толпа. Проходящий мимо клоун, – он нервно дёргает шеей. – Я даже не понял сперва, что произошло. Отец вдруг осел на асфальт, упал.

Я сажусь и беру его за руку, хоть и понимаю прекрасно, что ему моя поддержка сейчас не нужна совершенно. Он ведь уже пережил эту трагедию ещё совсем мальчишкой.

– Не мог понять, почему он не встаёт. Почему так странно смотрит на меня, – Роман сжимает челюсти так сильно, что на скулах проступают мышцы. Мыслями он точно сейчас не здесь. – А потом люди перевернули его. Столько крови, Алён… Ножом в печень ударили. Чтобы наверняка.

Каждая клеточка моего тела сейчас болит за него. Я вдруг вспоминаю те фразы, которые ядовито выплёвывала ему в лицо в кабинете математики. Если бы я только знала…

– Тебя поэтому никогда в начале сентября не бывает в школе? – догадываюсь я.

– Да. Мать до сих пор очень тяжело переносит этот период.

Мне становится стыдно. Я всегда думала, что господа Беркутовы в своё удовольствие на морях отдыхают, игнорируя начало учебного года, дабы не пропустить красочный бархатный сезон.

– Сергей, брат отца, всю жизнь мою мать любил. Он порядочный, знаешь. Не вмешивался и не лез в отношения родителей. Наблюдал со стороны. А когда в нашу семью пришло горе, решил жениться на ней. Мать была против, да и я тоже восторга не испытывал, бунтовал, из дома убегал, но… теперь понимаю, что именно брак с Сергеем и спас её. Иначе не справилась бы. Точно нет.

Я чуть сильнее сжимаю его ладонь.

– Савелий появился на свет пару лет спустя. Мать скрывала беременность и факт его рождения. Не подумай дурного, дело не в том, что наша семья стыдится ребёнка-инвалида, нет…

Я прекрасно понимаю, почему он так говорит. Это ведь тоже мною брошенная фраза. Необдуманная и довольно резкая.

– Она переживала, что его, больного и слабого, замучают излишним вниманием, ведь после громкого убийства крупного бизнесмена, грязь лилась со всех сторон, и не один год. В том числе и потому, что Сергей взял нас под своё крыло и занялся бизнесом, который к нему перешёл.

– Я понимаю. Извини меня за те высказывания в адрес твоей семьи.

– Мать хотела уберечь Савелия. Может, и неправильно, но это был её выбор. Врачи вообще никаких прогнозов не давали и не дают. Каждый год мы слышим одно и то же: долго не проживёт. У него синдром Дауна и целый букет сопутствующих заболеваний, некоторые из них вообще не поддаются лечению.

– Мне так жаль…

Больше сдерживаться нет сил. Я оплетаю руками его сильную шею и обнимаю крепко-крепко. Так и сижу, тихонько вздрагивая и беззвучно роняя слёзы на его обнажённые плечи.