20

Саша Харитонова

Не спится. Хоть ты тресни. Родители тоже рано в кровать меня отправляют. В десять. Будто я шестилетка, в самом деле. Мама, конечно, исходя из своих собственных соображений. «Здоровый сон – красота на долгие годы» – это её девиз по жизни. Она у меня вообще повёрнута на том, что касается внешности. Причём и её, и моей.

Кстати о ней… Отправляю ей сообщение, не то тревогу поднимет нешуточную. Получив мимимишный ответ, отсылаю сердечко и выключаю телефон. Пару минут сижу в раздумьях, а затем голые ступни всё же опускаются на пол. Залезаю в мохнатые тапочки. Решаю сходить на кухню. Чаю выпить, может? Обычно это помогает мне уснуть.

Встаю и направляюсь туда, где сегодня развернулось настоящее шоу. Сперва драка не на жизнь, а на смерть, а потом и эпичное фаталити от бабы Маши.

Бедный Беркутов! Могу себе представить его состояние: сначала чуть не пустили пулю в лоб, а затем и вовсе вырубили тяжёлым предметом бытового обихода. Прыскаю. Мне кажется, что некий обряд «посвящения» пройден, и пора Лисицыной сдаваться. Судя по всему Роман настроен весьма решительно.

В зале темно. На носочках пробираюсь на кухню, дабы не разбудить этого бешеного. Баба Маша его вроде как сюда положила.

Захожу и включаю приглушённый свет. Не так давно мы втроём здесь прибрались. Первозданный вид вернуть, конечно, не удалось, но в целом итог вышел неплохой. Поднимаю тот самый чайничек, которым вырубили Рому, набираю воды и ставлю его на газовую плиту.

Что за звук?

Подхожу к окну и отодвигаю занавеску. Красотень! Намело… Сугробы гигантские, а снег всё сыпет и сыпет, сверкая в свете луны серебристыми искорками.

Ага… Так-так. Источник шума найден. Кое-кто злость на дровишках вымещает.

Губы почему-то растягиваются в улыбке. Там, у забора, Паровозов, он же Паровоз, он же Илья, лихо орудует топориком. И знаете, есть в этом что-то: метель, ночь и парень, вызывающий крайне противоречивые чувства. Раздетый, в одном свитере, без куртки.

Заболеет же, идиот!

Наблюдаю за ним. Дубасит по пенькам с такой силой, что щепки летят в разные стороны. Ну точно, баба Маша собиралась сама колоть дрова. Видимо, он вместо неё и пошёл.

Чайник свистит, вода выплёскивается, и я спешу снять его с плиты. Устраняю оплошность губкой, ищу на полке вожделенную коробку с чаем и сахар.

– И мне плесни…

– Хоспаде! Паровозов!

Как он тут появился так внезапно!

– А вроде не из пугливых, – комментирует язвительно.

– Крадёшься как мышь полевая, – замечаю недовольно. – Чуть кипяток на себя не пролила!

– Растяпа, – бросает в ответ.

Наливаю чай. Тянет свои загребущие лапы и забирает мою чашку с невозмутимым выражением лица.

– Это мой.

– Сначала мужику положено.

Закатываю глаза.

– Что за бред, – фыркаю, но решаю дальше не возмущаться.

Молча беру с полки вторую чашку и завариваю снова. Горячий чай я не пью, и потому узорчатую, пузатую кружку отставляю в сторону. Илья стоит неподалёку и снова заглядывает в холодильник.

– Опять есть собираешься?

Стреляет в меня колючим взглядом.

– Борщ здесь, если ты его там ищешь, – сообщаю я ему, кивая в сторону плиты. – У тебя свитер в крови, кстати. Плечо.

Опускает взгляд.

– Мать твою, – раздражённо цокает языком.

– Ну ожидаемо.

Не говорит ни слова. Подходит ко мне, отодвигает одним движением в сторону и заглядывает наверх, вытягивая шею. Там на полке у бабы Маши хранится аптечка. Это я заметила, когда порядок наводили.

Илья достаёт небольшую коробку и направляется к деревянному столу, укрытому расписной скатертью. По пути одной рукой снимает свитер.

Ай-яй.

Ну да, я бессовестно его разглядываю.

Хорош… Глупо отрицать очевидное, верно? Я ж девочка, мне можно поглазеть. Всё Л – логично.

Напряжённый профиль. Сигарета дымит в зубах. Разматывает пугающе тёмный бинт. Кровищи опять. Не заживёт ведь так! То кулаками машет, то дрова колет.

– Дай помогу, что ли, – отталкиваюсь от столешницы.

Ноги сами к нему несут, вот правда… Ему ж действительно неудобно, а мне не сложно.

Да-да, Саша.

Подхожу. Невозмутимо перебираю бутылёчки, открываю новую упаковку с бинтами и смотрю на кровоточащую рану.

– А если бы в сердце? – качая головой, всё же позволяю себе задать этот вопрос.

– Значит, в сердце, – говорит равнодушно и затягивается, отчего кончик тлеющей сигареты ярко вспыхивает.

– Ну и дурак. Сядь на стул, – ворчу просто из вредности. – Выше меня почти на голову. Неудобно.

– Коротышка, – пытается меня уколоть, но послушно садится.

Стряхивает пепел в пустую железную банку из-под кофе.

– Во мне метр семьдесят, да будет тебе известно, – выходит обиженно, совсем по-детски. Но мне всё равно.

Пару секунд я залипаю на его шею, рельефную спину и широкие плечи. Он ещё и пахнет… так волнующе притягательно. Не могу объяснить, но это точно лучшее из того, что удавалось поймать моему носу когда-либо. В общем, то, что вижу и ощущаю, пробирает до встающих на коже волосков.

Закусываю внутреннюю часть щеки.

Ой, Харитонова, что-то тебя несёт не туда…

Отвлеклась я, помочь же хотела. Очень вовремя вспоминаю об этом, а то стою, как недалёкая дура. Разве что рот не открыла. Или открыла?

Беру в руки стеклянный бутылёк. Заливаю рану обеззараживающим раствором.

Да, то ещё зрелище!

– Больно? – интересуюсь, невзначай дотрагиваясь до его плеча ладонью. Голос-то плывёт как, боже!

Робеть удумала, Александра?

– Нет.

Вот же врёт! Вижу ведь, как сильно на скулах проступили желваки.

– Потерпи, я знаю, что щиплет.

– Ты чё как с ребёнком со мной? – возмущается, посылая в мою сторону взгляд, полный недоумения.

Большой мальчик, ясно-ясно.

– Ладно, человек-робот. Не буду, – тяжело вздыхаю.

Сложный, похоже. Причём во всех отношениях.

Пальцами, которые почему-то трясутся, разворачиваю бинт и начинаю перематывать его плечо. Горячий какой, как будто у него температура. А может, так и есть?

«Просто горячий, Саш», – ехидничает злой, вечно меня стебущий внутренний гном.

– И давно? – спрашивает вдруг, раскуривая уже новую сигарету.

Дурная привычка, только что ведь курил. Странно, но меня это совсем не раздражает. Даже вдыхаю глубже, чтобы понять, чем это дело ему так нравится.

– Что давно? – до меня не сразу доходит о чём он.

– Эти двое… спелись, – поясняет нехотя.

– Ну, – вытираю взмокшие от волнения ладони о джинсы. – Как тебе сказать. Это началось года два назад.

– В смысле? – сигарету чуть ли не роняет.

Поворачивается. Бровь вопросительно вскидывает.

Ёлки-палки. Не делал бы он лучше так. Прямо-таки катастрофа, а не парень. Это вам не рафинированные мальчики нашей гимназии. Беркутов и Абрамов не в счёт. Но вот образ обожаемого мною Бондаренко навечно померк в первые же секунды моего «знакомства» вот с Ним. Сколько ему лет интересно? Двадцать? Больше?

Взгляд такой цепкий…

– Ты чё зависла? – спрашивает хмуро.

– Вспоминаю, – обманываю, естественно. Не признаваться же, что элементарно засмотрелась на него. – Да, точно, больше двух лет они неравнодушны друг к другу. Поняли, правда, не сразу.

– Ясно, – изрекает мрачно и тушит сигарету.

Не пойму: злится или нет. Влюблён в Алёну или ему она просто нравится?

Поднимается со стула, закидывает свитер на плечо и уходит. Ни тебе «спасибо», ни «спокойной ночи». И борщ, который стоит на плите, есть он явно не собирается.

Чешу в задумчивости нос. Расстраиваюсь. Потому что осталась тут одна. Тяжело вздыхаю, допиваю свой чай, мою обе кружки, убираю медицинские принадлежности на место и тоже отправляюсь спать. Утро вечера мудренее…

Алёну и Рому утром я так и не вижу. Встаю рано, потому что очень плохо спала. Не помог мне чай от слова совсем.

Какое-то время слушаю горластых петухов и читаю книжку, а затем готовлю на всех завтрак.

– Ты чё не ложилась спать, рыжая? – этот голос теперь будет меня преследовать.

Молчу.

– Ох, ребятки, поднялись? – а это уже бабушка Маша. – Илья, плечо-то как?

– Нормально.

– Сашенька-хозяюшка, и завтрак нам уже организовала, а я с давлением что-то прихворала сегодня, но пирогов напеку сейчас, – старушка гладит меня по голове.

От этого жеста на душе становится тепло. Наверное потому, что со своей бабушкой у меня отношения совершенно иные, довольно прохладные. Обычно наши разговоры не длятся дольше минуты. По правде говоря, мы не выносим друг друга. Чувство это давнее и взаимное.

– Оладьи всего-навсего, – пожимаю плечами.

– На один зуб, – слышу за спиной.

– Ну с твоими аппетитами – да, – не могу не ответить.

– Я в Жулебино, надо что-то? – забирает тарелку с оладьями. – Чаю плесни.

– Сам себе плесни, – начинаю злиться.

Перепутал меня с кем-то? Не нанималась его обслуживать!

– Ты чё быкуешь? Не с той ноги встала? – грубит ещё.

– Манерам твоим поражаюсь. Слово «пожалуйста» отсутствует в твоём уличном жаргоне?

Сверлит меня тяжёлым взглядом.

– «Извини», похоже, тоже.

– Ой, да не ругайтесь, милые. Я сама всем налью, – топчется у стола бабушка Алёны.

– Лучше пойди, баб Маш, проверь, не откинулся ли Пернатый на наше счастье…

– Илюша! – Женщина глядит на него сурово. – Не надо так.

– Пусть валят уже в свою грёбаную столицу. Все.

– Милуются, не тревожьте их, – говорю, томно вздыхая.

Злится, скулы вон как напряглись. Зацепил его, видимо, выбор Лисицыной. Это ведь выбор не в его пользу. Такие, как он, спокойно подобное не воспринимают.

– Если едешь в Жулебино, то, пожалуй, список сейчас составлю, – присаживаясь, сообщает баба Маша. – Кой-чего надобно.

– Давай, Марь Семёновна, за твою доброту, что угодно проси, – глаголет великодушно и при этом бесцеремонно жуёт мои оладьи.

– А аптека в Жулебино есть? – спрашиваю, распуская волосы. Аж голова заболела от шпилек. – Мне надо.

– Есть.

– Я тогда с тобой.

– Ещё чего.

Складываю руки на груди и смотрю на него исподлобья. Мама бы поругала, сославшись на «непреднамеренное провоцирование мимических морщин».

– Напиши, что надо, куплю, так и быть.

– Перепутаешь ещё, – замечаю ядовито.

– Не испытывай моё терпение, рыжая, – раздражается, конечно же.

– Саша.

– Рыжая, – повторяет упрямо, и его глаза совершенно точно надо мной смеются.

Вот же бесит. Ну и характер! Противный до ужаса. Прямо-таки невыносимый!

– Ничё, кстати, – кивает в сторону тарелки. – Удивлён, что тебе подобные способны на кулинарные подвиги.

Тебе подобные. Задирается.

– Илья, хватит грубить девочке! – не отрываясь от составления списка, пытается осадить его баба Маша.

– Небось и слуги собственные имеются у твоей семейки? – продолжает он, напрочь игнорируя её слова. – Шнурки там завязать, в зад поцеловать.

Я в ответ корчу гримасу.

Меня начинает утомлять наш диалог, изобилующий остротами. Домываю посуду, ощущая затылком Его насмешливый взгляд и ухожу в ту маленькую комнату, которую мне выделили.

Однако осадочек остался. Он же меня совсем не знает.

Тупо пялюсь в окно, когда слышу это.

– Едешь или нет? Но сразу предупреждаю – будешь сидеть в машине и ждать. У меня дела.