25

Алёна

Вечер пятницы. Когда Екатерина в замызганном халате и с немытой головой появляется на кухне, я жарю картошку, а сестра сидит за столом и старательно выводит по линиям буквы.

– Ну-к, включи «Поле Чудес», – командует мать, открывая настежь дверцу холодильника.

Щёлкаю пультом и возвращаюсь к плите, она же в этот момент ставит на стол бутылку вина. Как же я ненавижу алкоголь, абсолютно во всех его проявлениях! Прямо-таки до физически ощутимой тошноты!

– О, чё, молодец, – забирает прописи Ульяны и некоторое время их рассматривает. – Мож в школу отдадим её осенью, а, Ляль?

– Ей ещё рано, – качаю головой, помешивая картошку. – Через год пойдёт.

– Ну и то верно, – возвращает улыбающейся Ульяне книжку и лёгким движением руки открывает бутылку, чтобы заполнить свой стакан пурпурной жидкостью.

– Мамочка…

Мелкая слезает со стула и подходит к ней. Берёт её за руку, и в это самое мгновение мне на сердце словно воск раскалённый капает.

– Ну чего, – Екатерина растерянно смотрит на младшую дочь.

– Пойдём лепить снеговика, – с горящими глазами предлагает ей Ульянка. – Я, ты и Ляля.

– Ты че, кнопка, какие снеговики! – смеётся мать и небрежным жестом взъерошивает её волосы. – Холодно и передача идёт, во, видишь? Якубович.

– Ляль, – зовёт меня сестра. – А Рома не приедет? Он бы пошёл.

– Нет, малыш, Ромка сегодня не может, – виновато отвечаю я ей, накрывая сковороду крышкой.

Это правда. Рома сейчас на соревнованиях, и в Москве его не будет ещё дней пять. Матери, однако, знать эти подробности ни к чему.

– Эх, Ромка, – вздыхает Ульяна и возвращается к своему занятию.

– РОМКА, – повторяет мать таким тоном, будто это не имя моего парня, а какое-то грязное ругательство. – Связалась, дура тупоголовая!

– Мам, не начинай, – посылаю в её сторону предупреждающий взгляд.

– А ты мне рот не затыкай! – затравленно смотрит, опрокидывая в себя стакан.

– Всё ещё злишься из-за своего Вадима?

Катерина какое-то время молчит, демонстративно отвернувшись к телевизору. Обижается до сих пор. Я снова помешала ей наладить личную жизнь, ведь Беркутов не так давно в очередной раз спустил собутыльника матери с лестницы. Только на этот раз ещё и с вещами…

– Обрюхатит тебя твой Рома и останешься потом, как я, «с носом».

– Мам, – качаю головой. – Зачем ты говоришь подобные вещи при Ульяне?

– А пусть с детства слушает и на ус мотает. Этот твой мажор использует тебя и вышвырнет из своей жизни, вот посмотришь!

– Почему ты совсем не желаешь мне счастья? – мой голос полон отчаяния.

Выключаю плиту и поворачиваюсь к ней.

– С этим-то? Счастья? – она начинает громко хохотать.

Ульянка от резкой перемены её настроения пугливо дёргается, и линия на прописях срывается.

– Рома хороший, – тихонько шепчет сестра. – Он нас не бросит, да Ляль?

– Ага, держите карман шире, – холодно язвит Екатерина. – Хреновы сказки только в ваших книжках случаются. Говорила тебе, идиотка безмозглая, за Паровозова держись, но нет… ты решила перед другим ноги раздвинуть!

– Хватит, мам, прошу, замолчи! – морщусь, словно от удара.

Мне крайне неприятно слушать те гадости, которые она говорит в мой адрес. Меня всегда это задевало.

– Ты ж вумная у меня, взрослая! Да только вот такие вумные потом рыдают горько в гордом одиночестве.

– Перестань, пожалуйста!

– Накладывай давай свою стряпню. Лишили мать мужика, так хоть накормите, – бросает она мне недовольно.

Молча ставлю перед ней тарелку с ароматной картошкой.

– О, а я придумала: натравлю-ка я Паровозова на твоего мажора, – выдаёт она вдруг, хрипло посмеиваясь. – Шоб прынц твой мне тут свои порядки не устанавливал.

– Илья знаком с Романом, если ты об этом. Мы в Бобрино ездили месяц назад.

Катя давится вином и несколько секунд не моргает. Не ожидала она такого поворота.

– Дура ты, Лялька! – с грохотом ставит стакан на стол и берёт в руки вилку. – Илюха – надёжный мужик, а Буратино твой на лисапеде наиграется с тобой и бросит.

– Надёжный твой с простреленным плечом ходит, – усаживаясь напротив, сообщаю я.

– И чё? – фыркает она. – Подумаешь…

Полагаю, Катя ещё много чего «приятного» хотела бы мне сказать, но внезапно её перебивает трель дверного звонка.

– Я сама, – встаю со своего стула. – Кушай, Ульян. Ты кого-то ждёшь, мам?

– Нет, – ворчит она. – Не жду.

Быстрыми шагами иду по коридору и подхожу к двери. В глазок смотреть нет смысла, закрашен. Чья-то дурацкая шутка.

– Кто там? – интересуюсь, не открывая.

– Алёна, добрый вечер, это Марина Максимовна.

Я перестаю дышать. Тело сразу же напрягается, а в голове, сталкиваясь друг с другом, начинают кружить беспокойные мысли.

Зачем-зачем она сюда пришла?

Некоторое время я стою в полнейшем ступоре, совершенно не понимая, что мне предпринять.

– Алён, это мама Романа, – поясняет женщина.

Я вздыхаю, отодвигаю в сторону шпингалет и высовываю голову за дверь.

– Добрый вечер, Марина Максимовна, – здороваюсь с ней, замечая, с какой опаской она рассматривает наш отвратительный подъезд. – А Ромы здесь нет.

– Да, милая, знаю. Я, собственно, к маме на чай. – Она широко улыбается и демонстрирует мне связку коробок, с уже знакомым названием кондитерской фабрики.

– Мамы нет, она на работе, – выдаю первое, что приходит в голову.

– Вот же не везёт, что ж такое, – вполне искренне расстраивается она.

– Ну, – я пожимаю плечами, – может, в другой раз.

В глубине души, надеюсь, что никакого другого раза не случится. Тем более что скоро женщине рожать.

– Чё, кто там? – раздаётся прокуренный голос матери за моей спиной.

Чёрт возьми, только не это… Я опускаю глаза в пол, когда Екатерина отодвигает меня и широко распахивает дверь.

– Эт ещё чё за пигалица тут нарисовалась? – разглядывает гостью с ног до головы. – Каким ветром тебя занесло сюда, дамочка?

Марина Максимовна явно пребывает в состоянии шока. Она так мечтала об этой встрече, но, скорее всего, даже не предполагала, что увидит нечто подобное. Думаю, совсем не такой она запомнила мою мать.

– Катюш, – её губы трогает грустная улыбка, когда она рассматривает подругу, которую не видела более двадцати лет. – Скажи, ты меня совсем не помнишь?

Катерина чешет затылок и косится на неё с подозрением. Вроде как совсем не узнаёт институтскую подругу, но в тот момент, когда мама Романа начинает плакать, в её глазах я замечаю нечто, похожее на удивление.

– Куда ж ты пропала, Катюш? – промокнув глаза платочком, тихо произносит Марина Максимовна.

– Крестовская? – Екатерина смотрит на неё так, будто не верит тому, что видит. – Ты? Фигассе, вот это да…

– Я, – радуется женщина как ребёнок. – Катенька, столько лет! И вот, я нашла тебя!

– Ну дела… – Она застывает на пороге со странным выражением лица, словно не зная, как вести себя дальше.

Мама Романа вдруг подаётся ей навстречу и крепко обнимает, только и успеваю перехватить коробки с пирожными, чтобы не упали.

– Столько лет, Катюш, столько лет! – повторяет Марина Максимовна, всхлипывая.

– Пошли в дом, Марин, – глухо отзывается Катя. Видно, что объятия её несколько смутили.

Одетая с иголочки Марина Беркутова, в девичестве Крестовская, проходит в нашу убогую квартиру. Предполагаю, что она в ужасе от того, в каких условиях мы живём, но, надо отдать ей должное, вида не подаёт.

Принимаю из её рук дорогую шубу и не даю возможности разуться.

– Проходите прямо так, – поднять на неё взгляд я не решаюсь. Очень стыдно за свой обман…

– Здравствуйте, – улыбается ей Ульянка.

– Привет, малыш.

– Знала б, Крестовская, что ты свалишься как рождественский снег на голову, стол бы накрыла да прибралася, – сообщает мать с ноткой недовольства в голосе. – Ну садись, рассказывай, как жизнь сложилась.

К моему ужасу, достаёт бокалы и начинает разливать вино.

– Кажись, хорошо сложилась, – прищуривается, детально рассматривая давнюю подругу.

Да, стоит признать, мама Романа производит очень сильное впечатление. Красивая и яркая женщина. Ухоженная, всё при ней: макияж, причёска и стильный чёрный комбинезон классического покроя.

– Цаца-то какая стала!

– Да ну нет, что ты, глупости, всё такая же, Кать! – отмахивается гостья.

– Картошку жареную будешь? – насмешливо интересуется мать. – Или ты на ужин только фуа-гру и креветки предпочитаешь?

– С удовольствием отведаю вашу дивно пахнущую картошку, – тепло улыбается в ответ Марина Максимовна. – Всё относительно неплохо у меня, Катюш, а как твои дела?

Отправляю Ульяну в комнату и ставлю перед гостьей тарелку с картошкой. Думаю, от ужина мама Романа не отказалась только из вежливости.

– Как дела, как дела… Ну ничего, Марин, не настолько «неплохо», как у тебя, – подчёркивает сарказмом в голосе. – Живу по-простому, так сказать. Без шуб, да золотых колец. Две девахи, убитая хата и куча долгов. Так-то!

Улыбка на лице Марины Максимовны гаснет.

– Ну что, за встречу? – подмигивает Катерина, поднимая бокал.

– Мам, – смотрю на неё с укором.

– Ну вижу, – косится на живот, – но чуток-то можно, чё?

– Нет, спасибо.

– Мальчик? – выпив, любопытничает Катя.

– Да, – женщина любовно поглаживает свой живот.

– От того Саши?

– Нет, Кать, Сашу… убили десять лет назад. – Её глаза блестят от застывших слёз.

– Во, слыхала, Лялька, как бывает? Убили… Помянуть надобно.

Лишь бы выпить, честное слово. Стыд какой!

– Кать, а ты куда тогда пропала? Мы очень расстроились, переживали. Ты бросила институт, сорвалась и уехала, даже контактов никаких не оставила.

Катя сидит погружённая в свои мысли. Кажется, она не особо хочет говорить на эту тему.

– К матери в Тверь уехала, – рассказывает нехотя. – Голодранкой уезжала, голодранкой и вернулась, ещё и эту привезла, – кивает в мою сторону. – Залетела, чё, будто не знаешь, как оно бывает.

– А Дюжев что же? – Крестовская сводит брови на переносице.

– Тю, – мать цокает языком. – Оно ему надобно такое счастье в девятнадцать-то лет! Аборт потащил делать, а потом, когда я отказалась, исчез.

Я смотрю на то, как она наливает себе ещё вина. Ну сколько можно уже, в самом деле!

– Мерзавец…

– Не, ну потом нормально всё было, я встретила Мишу. Ой, какой мужик был золотой! Во! – Катя показывает большой палец вверх. – Умер, Марин. С тех пор всё. Не живу. Существую.

– Катюш, – женщина осторожно берёт её за руку. – Алёнкин, дай маме водички.

– Хорошо, Марина Максимовна.

Снимаю с полки кружку, и сама едва сдерживаю слёзы. Потому что я тоже помню, какой была наша семья при дяде Мише.

– Вы знакомы, чё ль? – хмурится мать.

Я в этот момент чуть кружку не роняю, клянусь.

– Да, Катюш. Наши дети, оказывается, в одной гимназии учатся. Если б не они, я бы тебя так и не нашла.

– Вот хоть ты этой дуре скажи, чтоб не связывалась с такими, как Дюжев. Хлебнёт же горя! – стучит по столу.

– А что, есть повод для беспокойства? – во взгляде Марины Максимовны застыл немой вопрос.

– Прям отчаянно хочет повторить гнилую судьбу матушки, – выдаёт Екатерина гневно.

– Ты Ромку-то моего со своим Дюжевым не сравнивай, – сразу как-то ощетинивается Крестовская.

Мама несколько секунд в недоумении на неё глазеет.

– Вон оно чё, – прищуривается и ещё раз внимательно её разглядывает. – Вон оно чё!

– Да, Кать, Роман – мой сын.

– Замечааательно, – презрительно кривит губы. – Вот и передай своему сыну, чтобы тут не появлялся больше! Ишь моду взял: порядки мне тут наводить!

– Так я смотрю, тебе и впрямь не мешало бы навести в своей жизни порядок.

Возмущение на лице матери не описать никакими словами.

– Ты чё, Крестовская, учить уму-разуму меня вздумала? – фыркает недовольно, вскакивая со стула. – Явилась мне тут вся такая из себя расфуфыренная и мудрая.

– Кать… Девчонки твои в новогоднюю ночь в чужой квартире оказались неспроста, верно?

Мать опирается спиной о подоконник и складывает руки на груди. Кажется, психологи трактуют эту позу как защитную.

– Прискакал твой бешеный и забрал их у меня, – повышает она голос. – Мужу руку сломал! Праздник нам испортил!

– Праздник… – задумчиво повторяет Марина, тоже поднимаясь со своего места.

Подходит к холодильнику, открывает дверцу и осматривает его содержимое. Точнее, отсутствие того самого содержимого, которое изредка, но всё же появляется в этом доме.

– У нас есть деньги и есть продукты, – пытаюсь заверить её я. – Просто решили не идти сегодня в магазин.

– Я так полагаю, здесь, что ни день, то праздник, – игнорируя мои слова, Марина Максимовна поднимает вверх бутылку водки. (Одну из тех пяти, что стоят на нижней полке холодильника).

Ставит бутылку на место и начинает открывать кухонные шкафы. Я же в ходе этой инспекции готова умереть от стыда.

– Ну я не удивлена, Кать, что твоя Алёна вся светится, – выносит свой вердикт, качая головой. – Ты работаешь?

– Не твоё дело, – шипит та в ответ. – Убирайся отсюда. Кем ты себя возомнила?

– Мам, – пытаюсь вмешаться.

– Пошла вон! – указывает она пальцем на выход.

– Не надо агрессировать, Кать. – Марина Максимовна, надо отдать ей должное, реагирует на грубость очень спокойно. – Тебе нужна помощь, понимаешь? Как давно ты выпиваешь?

– УБИРАЙСЯ ОТСЮДОВА, я сказала! И сынка твоего чтоб я тут не видела! – кричит Екатерина, срывается с места и бежит в коридор, чтобы побыстрее выпроводить бывшую подругу.

Та, однако, уходить не спешит. В течение нескольких минут они продолжают разговаривать в коридоре на повышенных тонах. Я же, слушая их ругань, оседаю на пол и обнимаю руками коленки.

Всё закончилось именно так, как я и предполагала. Боюсь, теперь семья Романа станет относиться ко мне хуже. Зачем им такие вот сомнительные связи? То ли дело Грановские. А мы… Что мы? Не того поля ягоды.