33

Алёна

Беру с полки книгу и подхожу к сестре, свернувшейся калачиком на кровати.

– Закончилась наша сказка, да? – спрашивает она, глядя на меня глазами, полными прозрачных слёз.

– Малыш…

– Почитай мне «Золушку», – отворачивается к стене, и всё, что мне остаётся, это исполнить её просьбу.

На сердце грусть, ведь в этот июньский вечер мы снова вернулись в наше недалёкое прошлое.

Дежавю, всё это уже было.

Безудержное пьяное веселье за стеной с каждой минутой набирает обороты. Привычно, но сегодня особенно страшно. Правильно говорят, к хорошему быстро привыкаешь, вот и мы… рано радовались.

Смотрю в перепуганные глаза-блюдца младшей сестрёнки и чувствую, как болезненно под рёбрами сжимается сердце.

– Ульян, я сейчас включу тебе мультики, хорошо? – улыбаюсь, пытаясь сдержать предательски подступившие слёзы.

Не должна она видеть меня такой.

Маленькая принцесса кивает и вздрагивает, когда в дверь снова громко стучат.

– Алёна! – сипло хрипит собутыльник матери. – Иди к нам, девочка! Открывай! Я знаю, что ты там!

Этот противный голос я узнала бы из тысячи. Вадим здесь. Вернулся.

Дрожащими руками фиксирую большие, розовые наушники на Ульяне. Включаю на телефоне мультфильм и вкладываю гаджет в её вспотевшие от волнения ладони. Сестра послушно опускает глаза.

– Алёна, дрянь! Открывай, я сказал! – злится мужчина по ту сторону.

Он дёргает за ручку, и дверь начинает ходить ходуном. Замок очень хлипкий. Выдержит ли на этот раз – кто знает…

Вскакиваю с постели и под аккомпанемент нецензурной брани из коридора двигаю старый шкаф.

Тяжёлый. Толкаю из последних сил. Бессмысленно надеяться на то, что это нас спасёт, но попытаться стоит. Нам нужно просто пережить эту ночь. Как и все предыдущие, коих было бесчисленное множество.

– Отойди! – кричит ему мать заплетающимся языком.

Трезва как стёклышко, ну конечно… Сердце болит. Она снова меня обманула.

– Я сказал, пусть открывает! – повторяет мерзким, командным басом Вадим.

– Не тронь её! Уйди оттудова! – голос матери раздаётся ближе.

Судя по грохоту и возне, они начинают драться. Мне кажется, что за годы жизни здесь эти отвратительные звуки въелись под кожу.

Сажусь на пол, прижимая к себе коленки. Затыкаю уши, потому что слышать то, что там происходит, – невыносимо. А знать, что не имею права вмешаться, – неимоверно больно.

Я должна думать о сестре. Я обязана защищать в первую очередь её. Кроме меня – больше некому…

Стоны, крик, удары… Какофония ужаса, всякий раз заполняющая клеточку за клеточкой и смыкающая невидимые руки на моей шее.

– Не тронь её, только не её, Вадик! – повторно раздаётся сдавленная просьба, пропитанная отчаянием поплывшего от алкоголя разума.

И тут же я отшатываюсь от двери, ведущей в нашу комнату. Вадим снова испытывает дешёвый замок на прочность, а пододвинуть шкаф поплотнее не получается.

Дёргаюсь в сторону сестры. Забираюсь с ногами на кровать, сглатывая тугой ком, застрявший поперёк горла. Ульяна жмётся ко мне, цепляясь ладошками за ткань поношенной футболки.

– Я тебя достану, Алёнка! – раскатом грома звучит угроза, за которой следует нездоровый смех. – И на этот раз дружок твой тебя не спасёт!

Сердце работает на износ. Гулко стучит о рёбра, разгоняя по телу липкий страх и бесконтрольную панику.

– Не лезь к ней!

– Пошла! – звонкий шлепок.

– Вадим, я… про… прошу тебя! – умоляет она не своим голосом.

Крупная дрожь прошибает тело, когда вдруг раздаётся душераздирающий вопль моей родительницы, а после до меня доносятся непечатные слова Вадима.

Я, прижимая к себе младшенькую, затыкаю уши посильнее, но всё равно слышу то, что происходит там, в квартире.

Мама, мама… Что же ты сделала с нами!

По лицу градом катятся слёзы, сдержать которые уже просто не могу. Трясущимися руками увеличиваю громкость на телефоне и замираю, сбрасывая вызов.

Вызов от Него. Словно лезвием по сердцу. Будто чувствует… И от этого только хуже.

Ульянка рыдает, заливая горячими слезами экран. Вышибая весь воздух из моих лёгких.

Хор нескладных голосов. Чей-то преисполненный ужаса, пробирающий до костей крик.

Копошение и топот шагов. Хлопанье входной металлической двери.

Когда всё вокруг затихает, идеальная мёртвая тишина кажется давящей и до чёртиков пугающей. Ни единого шороха. Ни звука. В наушниках Ульяны играет весёлая песенка. И отчего-то становится жутко.

Пульс учащается. Предчувствие беды ознобом ползёт вдоль позвоночника. Едва я встаю, чтобы, наконец, выйти из нашего убежища, как в квартире снова становится шумно. Чьи-то торопливые шаги, шёпот и голоса. Настойчивый стук в дверь – и тревога с новой силой царапает изнутри острыми когтями.

Ульянка хватает меня за руку и тянет к окну.

– Слишком высоко, малыш, давай сюда, – приподнимаю одеяло.

Сестра, не смея ослушаться, лезет под кровать. Не хочет отпускать мою руку, но времени мало. Шкаф опасно покачивается, и сейчас до нас точно доберутся.

Целую холодные пальчики и даю ей обещание: «Всё будет хорошо».

Достаю из шкафа бейсбольную биту.

Зажимаю в руке так, как меня учил Рома. Это ведь его подарок.

Делаю глубокий вдох.

Считая удары сердца, замираю, спрятавшись за углом слева, и когда дверь оказывается сорвана с петель, замахиваюсь, сжимая до хруста челюсти. Бью, но это не Вадим.

– Твою мать!

Я чуть не убила постороннего человека.

А дальше, как во сне… Люди в форме. Их обеспокоенные лица и бесконечные вопросы, но в ушах стоит один лишь гул.

Коридор.

Плачущая Ульяна, до боли стиснувшая мою руку.

И мама… которая лежит там, на полу маленькой кухни хрущёвки.

В ту секунду, когда я видела эту квартиру в последний раз, я не чувствовала внутри себя ничего. Только лишь пустоту, окутавшую зыбким дурманом.

Но совершенно точно я думала о Нём…

О парне, в чьих руках мне никогда не было страшно.

О человеке, готовом меня защищать.

О счастье, которое было таким коротким…

На губах вместе со слезами чувствуется привкус острой горечи.

Как бы я хотела ещё хотя бы раз обнять тебя, Рома…

Из местного отделения полиции я звоню Марине Максимовне. Они с мужем приезжают в участок только через полтора часа, потому что добраться из Подмосковья быстрее нереально.

На протяжении этого времени сотрудники полиции задают мне вопросы, уточняя детали того, что произошло этим поздним вечером. Я на автомате выдаю ответы, прижимая притихшую сестру к себе, а в голове набатом стучит лишь одна мысль: мамы больше нет…

Со слов очевидца, между Вадимом и Катей завязалась драка. Он толкнул её, и она неудачно ударилась головой о стол, за которым сидели и пили её собутыльники.

Вот как бывает. Мгновение – и человека нет. По глупости, по нелепой случайности.

Сергей Владимирович тормозит у новостройки, в которой располагается квартира Ромы, и я, убедившись в том, что Ульяна спит, решаюсь на откровенный разговор. Прошу Сергея мне помочь. Помочь уехать из Москвы с новыми документами, сразу после похорон.

Подобная просьба удивляет мужчину и, когда я уже собираюсь покинуть автомобиль, он задает мне только один вопрос:

– Алён, ты любишь Романа?

– Люблю, – отвечаю я, не сомневаясь в своих словах ни секунды. – Потому и хочу уехать. Ради него.

– Алён…

– Помогите с документами, прошу вас, я уеду с Ульяной и начну новую жизнь, а Рома… он поймёт, пусть и не сразу.

– Ты знаешь его. Не поймёт и не простит, – барабаня пальцами по рулю, спорит мужчина.

– Я слышала ваш разговор. Мне надо уехать, – повторяю снова. – Мы слишком молоды и слишком разные. У нас всё равно ничего не выйдет. Я не хочу, чтобы Рома совершил ошибку из-за меня и моих проблем.

Сердце обливается кровью, но иного выхода я не вижу. Особенно теперь.

– Я всё сделаю.

– И пообещайте, что никогда не расскажете Роме про этот разговор.

Сергей молча кивает, и я ухожу.

Солгу, если скажу, что во мне не теплилась надежда на то, что этот взрослый, солидный мужчина предложит решить всё как-то иначе. Но этого, увы, не произошло…

Москва, Казанский вокзал. Девять утра. Дождь. Крупные капли разбиваются об асфальт и стекаются в один сплошной поток.

Люди. Зонты. Чемоданы. Все куда-то спешат, торопятся. Вот и мы идём к нужному вагону, переступая через огромные лужи.

Уже собираюсь протянуть проводнику билеты и документы, как замечаю, что сестры рядом нет. Вон она стоит под проливным дождём в нескольких метрах от меня.

– Ульяна, иди сюда, – кричу я ей, но она лишь упрямо крутит головой.

– Да что ж такое! – бросаю чемодан, собранный Сашкой, и возвращаюсь за ней. – Идём, не время капризничать.

– Ляль, а Рома? – смотрит на меня растерянно.

– Рома остаётся здесь, Ульян, – отвечаю тихо, и один Бог знает, как тяжело мне даются эти слова.

– Ни мамы, ни Ромы, – она начинает плакать. Резко. Навзрыд.

– Эй, – сперва пытаюсь говорить с ней спокойно, но после… видимо, просто нервы не выдерживают. – Ульяна, послушай, если ты не хочешь потерять ещё и меня, то сейчас же успокоишься и сядешь в этот поезд!

Она перестаёт рыдать. Всхлипывает едва слышно и вытирает слёзы маленькими кулачками.

– Мне ведь не дадут пока опеку над тобой! Хочешь в детский дом? – продолжаю кричать на неё. – Хочешь туда?

– Нет, не хочу…

– Тогда, пожалуйста, дай мне руку и пошли, пока вон те дяди полицейские не забрали тебя у меня.

Уж не знаю, что конкретно сработало, но Ульяна, демонстративно шлёпая по лужам, устремляется к проводнице.

– Любимую игрушку дома забыли, – пожимая плечами, сообщаю я женщине, наблюдавшей всю эту картину.

– Не расстраивайся, котёнок, – гладит Ульяну по голове и возвращает мне документы. Вообще ничего не заподозрив. – Счастливого пути.

Проходим в вагон. Насупившаяся Ульяна тут же отползает к окну и отворачивается. Я так понимаю, бойкот…

– Ульян, – присаживаюсь рядом и тяжело вздыхаю. – Так надо, малыш. Роме нужно учиться, а нам с тобой начать новую жизнь.

Она по-прежнему молчит, и только подрагивающие плечики выдают её реакцию на сказанные мною слова.

– Бабушка Маша тоже к нам потом приедет. Слышишь?

– Здрасьте, соседи! Жанна Пална, – громко представляется пожилая женщина, занимая место напротив. – Ой, а что это за рёва-корова тут у нас?

Ульяна вскакивает со своего места и заявляет, что хочет на верхнюю полку. Я встаю, расстилаю матрас, и она тут же взбирается наверх.

– Капризуля какая! – комментирует её поведение эта дама. – Плохим девочкам конфеты не полагаются.

– Не нужны мне ваши конфеты! – гундосит Ульяна. – От них зубы портятся, да будет вам известно!

– Ну дела!

Нарисованные брови Жанны Павловны взлетают вверх. Да, нечасто можно услышать фразу «да будет вам известно» от ребёнка. Сашка научила…

Поезд трогается, и я с печалью смотрю на здание вокзала. Больно, как же невероятно больно. От того, что больше не увижу его. Не обниму. Не поцелую.

Тоже ложусь и, крепко зажмурившись, тихонько плачу.

Ромка. Мой Ромка, как же мне будет тебя не хватать!

В голове одна за одной мелькают картинки. Его глаза, обаятельная улыбка и поцелуи. Свидание в башне «Москва-Сити», каток, парк Горького, ВДНХ, Москвариум. Наши поездки на мотоцикле, Новый год в его квартире. Земляничное поле, озеро…

Как страшно, что всего этого больше не будет!

Как горько, что всё это будет уже не со мной!

Я люблю тебя, Рома.

Пожалуйста, прости меня, но так будет лучше…