Глава 98

Роман

Как и обещал, по приезду на Рублевку, тут же «ворую» Лисицыну из собственного дома. Очень хочется провести время с ней наедине, а не среди шумной толпы гостей, коих созвала матушка.

Полдень, жара, и вот мы несемся по раскаленному асфальту навстречу ветру. Лисичка обнимает меня и то и дело радостно визжит, когда я начинаю ускоряться и петлять, обгоняя медленно плетущиеся автомобили.

Съезжаю с трассы и поворачиваю направо. Именно туда убегает проселочная дорога, ведущая к тому месту, которое я хочу ей показать. Пять минут спустя глушу мотоцикл и ищу глазами метку.

— Это здесь? — Лисицына снимает шлем и озирается по сторонам.

— Дальше пешком, — слезая с мотоцикла, сообщаю я, заприметив знак на дереве. — Нам туда. Идем?

— Да.

Я беру девчонку за руку и несколько секунд тупо откровенно ее разглядываю.

— Что?

— Красивая ты у меня, Лисичка…

Она качает головой, мило смущается и чуть сильнее сжимает пальчиками мою ладонь.

— Это платье так на тебя действует? — смеется.

Абсолютно не осознает насколько привлекательна. Сарафан еще этот… белый в красный горошек.

— Оно сидит на тебе отлично.

Убийственно хорошо я бы сказал. Мой взгляд скользит от изгиба оголенных плечей до стройных ножек, между тем ненадолго задержавшись на манящей ложбинке.

Как вообще мне выжить сегодня, кто-нибудь подскажет?

— Ром, я поймала себя на мысли, что мне нравится кататься с тобой на мотоцикле, — признается вдруг Алена, когда мы идем по извилистой тропинке, все больше углубляясь в лес.

— Да ну? — вскидываю бровь.

— Очень нравится! Невероятные ощущения, особенно когда едешь без шлема! — делится она со мной впечатлениями. — Волосы развеваются на ветру, мимо проносятся деревья и автомобили. Тревожно, боязно, но так волнительно! Внутри чувство свободы, легкости, и хочется, чтобы эти минуты длились вечно.

Отлично понимаю, о чем она говорит. Я свою жизнь без мотоцикла вообще не представляю.

— Помню нашу первую поездку, клянусь, ты была похожа на буратино! — не могу сдержать рвущийся наружу хохот, когда в памяти всплывает испуганное выражение ее лица, отражающее весь тот ужас, который она испытала, глядя на моего железного друга.

— Было очень страшно, Ром, и я жутко смущалась, потому что мне пришлось за тебя держаться, — откровенничает она.

— Ты так вцепилась в меня тогда. Ей богу, думал, что твои пальчики доберутся до самой печенки, — громко смеюсь, наслаждаясь тем, как она пуще прежнего заливается краской.

— Прости, просто я… очень нервничала.

— Лисицына, да ты хоть знаешь, сколько раз потом я вспоминал ту ночь?

— Вспоминал? — поворачивается ко мне и смотрит так, будто не верит. — Правда?

— Конечно, несмотря на то, что обстоятельства нашей встречи в моем доме были, мягко говоря, не очень.

Чувствую, как Алена напрягается, и сжимаю челюсти от внезапно нахлынувшей злости. Тот эпизод с ее похищением Абрамову я так и не простил. Да и вряд ли прощу когда-нибудь. Напугали девчонку…

— Забудешь такое! Ты меня тогда чуть не пристрелила, — прищуриваюсь и легонько толкаю ее плечом.

— Ну, нет, не так все было, — спорит Алена, качая головой.

— Ага, конечно, — хмыкаю я. — К счастью, шальная пуля продырявила деревянную рамку, а не мою голову!

— Ты был такой самоуверенный. Тебе не было страшно? — спрашивает она, глядя на меня с явным беспокойством.

Подсознание подбрасывает весьма яркую картинку: моя спальня, Лисицына в нижнем белье и с пистолетом в руках: мокрая до нитки, с ног до головы в пейнтбольной краске.

— Честно? — убираю ветку в сторону, чтобы она могла пройти. — Я был слишком шокирован твоим внешним видом для того, чтобы думать про пушку, направленную мне в лоб.

— Однако ты рассказал про нее много чего интересного! — ухмыляется она.

— Это просто поплывший мозг на автомате сработал.

— Интересно, если бы всего этого не произошло, — предполагает задумчиво, — как бы дальше у нас с тобой все сложилось?

— Кто знает, — жму плечом. — А если серьезно, для меня все изменилось тогда, когда я увидел на твоем теле синяки и следы от ремня. Так мерзко и противно стало… Потом пневмония, больница. Гадко было на душе.

Она останавливается и тянет меня за руку к себе, вынуждая тем самым подойти ближе. Обнимает за шею, и какое-то время мы просто молчим, слушая истошное щебетание птиц.

— Ален, прости меня, пожалуйста, — говорю я ей, закрывая глаза. — За букет из денег, за ведро, за лестницу, за ту ночь в моем доме, за все… Прости.

— Ром, сколько можно извиняться, все это уже неважно, — гладит меня по спине, трется носом о щеку.

— Нет, важно… По отношению к тебе я вел себя как конченный урод. Знаю, это всего лишь слова, но мне очень стыдно за то, что я позволял себе.

— Это уже не имеет никакого значения. Хватит мучить себя прошлым. Далеко нам еще идти?

— Нет, мы уже совсем рядом.

— А там у тебя что? — кивает на рюкзак. Перевела тему, конечно же.

— Все, что нам понадобится для пикника.

— То есть это очередное свидание? — хитро улыбается, и на душе у меня сразу становится теплее.

— Оно самое.

Некоторое время спустя мы выходим на земляничную поляну, расположенную неподалеку от реки.

— Как красиво! — Алена окидывает восхищенным взглядом наше пристанище на пару ближайших часов. — Ром, смотри сколько здесь земляники!

— Я же говорил тебе, — срываю несколько ягод и закидываю в рот. — Она, кстати, очень вкусная.

— Ты уже привозил сюда кого-то? — старается, чтобы этот вопрос прозвучал равнодушно, но меня не провести.

— Да.

Отслеживаю реакцию. Хоть она и силится не подать вида, но от меня не укрывается тот факт, что мой ответ ее задел и расстроил.

— Савелия привозил, — не могу сдержать довольную улыбку. Приятно чувствовать, что Лисицына меня ревнует. Вон сразу снова расцвела после моих пояснений.

У раскидистого дерева ставлю на траву пухлый рюкзак. Извлекаю из него тонкий плед, бутылку воды и нехитрый запас провизии.

— А ты серьезно подготовился, — подмигивает мне и помогает расстелить одеяло.

Снимает кеды и садится, вытягивая перед собой длинные ноги. Я располагаюсь рядом, и пока она осматривает поляну, наблюдаю за тем, как лучи солнца, пробивающиеся сквозь пушистые зеленые ветви, ласкают белоснежную кожу ее ключиц.

— Ром, не обижайся, пожалуйста, на маму, — произносит она виноватым тоном, поворачиваясь ко мне.

— Твоя мать явно меня недолюбливает, не отрицай, — хмыкаю я.

— Дело не в тебе. Ты ведь и сам знаешь, почему она так себя ведет.

— Мне все равно, Ален, — прислоняюсь спиной к широкому стволу дерева.

— Я так рада, что мама не пьет… Бесконечно благодарна Марине Максимовне за помощь.

— Дальше все зависит только от нее самой, ты же понимаешь? Твоя мать либо оставит алкоголь в прошлом, либо снова к нему вернется.

— Понимаю… и надеюсь, что она справится, хотя бы ради Ульяны. Сестра так счастлива! Знаешь, просто оттого, что она может гулять с ней, разговаривать, смеяться. Наконец-то впервые за несколько лет ребенок почувствовал себя нужным. Пусть бы так все и осталось!

— Дай бог, Ален…

Глажу ее по волосам и вспоминаю, чего стоило моей матери отправить Екатерину на принудительное лечение. И нет, речь не о деньгах. Сложность в том, что очень трудно повлиять на человека, который не хочет выбираться из той ямы, в которой оказался по собственной воле. Алена не знает, но Лисицына-старшая не раз срывалась во время лечения. Однажды даже пыталась сбежать из клиники, устроив там целое шоу. Такую истерику закатила, что персонал до сих пор в шоке.

— Лиса, мне надо тебе кое-что сказать.

— М? — она кладет голову мне на грудь и я дотрагиваюсь губами до ее лба.

— Савелию стало хуже…

Больно произносить эти слова, но, к сожалению, от правды, жалящей внутренности, никуда не деться. Жалко мелкого до невозможного! Душа в клочья, когда я смотрю на то, как он мучается.

— Бедный мальчик…

— Мать сейчас занимается Мишей, у Сергея горят контракты, не вырваться на этой неделе.

— Брата в Германию повезешь ты? — она рисует пальчиком незамысловатые узоры на моей руке. Сама догадалась.

— Да. Решили ехать туда, там хотя бы есть связи. Поеду, оформимся в клинику и пройдем обследование. Потом меня сменит Серега. Думаю, как раз к выпускному и вернусь.

Мы молчим, и молчание это тягостное, наполненное острыми переживаниями, тревогой и болью.

— С ним ведь все будет хорошо? — ее голос дрожит, и в этот момент у меня самого будто расплавленный жидкий свинец разливается под ребрами.

— Надеюсь, что да. Порой только и остается, что уповать на удачу. Слушай, Ален, — прочищаю горло, — хотел отдать потом, но сегодня передумал. Покоя не даст точно.

Достаю из рюкзака красную бархатную коробочку, открываю и наблюдаю за реакцией своей девчонки, потому что выбирал подарок очень долго.

— Ром, — Лисица в недоумении открывает рот, смотрит на меня растерянно, — он безумно красивый, но я не могу его принять.

— Что еще за глупости, конечно можешь! Это в честь выпускного.

Пока она пытается возразить, жестом фокусника защелкиваю на тонком запястье маленький замочек. Главное, что размер подошел.

— Он же золотой и явно очень дорогой, Ром, зачем… — хмурит брови и качает головой, разглядывая браслет.

Иногда мне кажется, что внутри нее живет маленький, ворчливый бухгалтер.

— Я купил его на свои деньги, если тебя это беспокоит, — отчитываюсь, любуясь тем, как мило смотрится эта вещица на ее руке.

— Не для того ты выиграл международную олимпиаду по экономике, — продолжает противничать.

— Приз мой и на что потратить выигрыш — решать тоже мне. Не преувеличивай стоимость этой безделушки, — отмахиваюсь и касаюсь губами тыльной стороны ее ладони. — Не возьмешь — серьезно обижусь, Ален.

— Ты… — она тяжело вздыхает, — совсем меня избаловал. Цветы, кафе, подарки. То игрушка с меня ростом, теперь золото. Не надо так тратиться на меня, Ром, пожалуйста.

— Привыкай…

— Не могу, — признается, трепетно поглаживая пальцами браслет. — Знаешь, как мне грустно, когда я выкидываю твои букеты.

— Лиса, это всего лишь цветы, — смеюсь, притягивая девчонку к себе.

— Я каждый раз чуть ли не плачу, глядя на то, как они вянут.

— Ну этого еще не хватало, — обнимаю ее и вдыхаю запах волос, от которого мои легкие болезненно сворачиваются.

— Спасибо, — тихо шепчет она, улыбаясь. — Браслет — чудесный, но теперь я буду постоянно переживать о том, что случайно его потеряю.

Закатываю глаза.

— Глупенькая, это ведь всего лишь побрякушка. — пытаюсь объяснить ей. Но, зная Лисицыну, почти уверен в том, что она и впрямь будет трястись из-за такой мелочи.

Отодвигается и смотрит на свое запястье. Крутит лепестки, любуется. Похоже, украшение действительно ей нравится, чему я несказанно рад. В очередной раз благодарит и коротко целует меня в губы.

— А еще, — прошу я, оглаживая пальцами острый подбородок.

Она снова дарит мне поцелуй. Я отвечаю, и в итоге, спустя минуту мы ложимся на примятую одеялом траву. Наслаждаемся объятиями друг друга, целуемся. Медленно и неторопливо, но потом этого становится катастрофически мало. Робкие, несмелые прикосновения Алены распаляют не на шутку. Дразнят. Бьют по оголенным нервам, вынуждая думать о нас с ней в определенном ключе.

Ее запах, губы, веснушки, голос… С ума схожу от этой девчонки! Никогда и никого не хотел так сильно. Никогда и никого так не любил. Говоря по правде, мой мышечный орган конусообразной формы, расположенный в левой части грудной клетки, вообще не имел понятия о том, что это такое. До нее я не чувствовал ничего подобного.

Горячо и настойчиво целую розовые уста, сжимаю хрупкое, худенькое тело в своих руках. Пальцы пробираются под сарафан, скользят по бархатной коже бедра.

Никому не отдам ее. Вернусь из Германии и привяжу к себе навсегда. У меня уже и план есть, никуда не денется.

Переключаюсь на тонкую шею, покрываю ее жадными поцелуями. Не сдержав порыв, оставляю на коже маленький след, и едва не еду крышей окончательно, когда в этот самый момент с ее губ непроизвольно срывается нечто прекрасное.

— Детка…

Как же невероятно тяжело держать себя в руках, ведь прямо сейчас она подо мной: красивая, нежная, такая отзывчивая, желанная.

Смотрю на нее, словно зачарованный, и не могу оторвать взгляд от ее горящих глаз. Знала бы она, как я мечтаю о ней. Сутками напролет представляя, что она станет моей. Только моей и ничьей больше…

— Ром, — не разрывая нашего болезненного зрительного контакта, касается своими пальчиками моей скулы. — Жарко. В той реке можно купаться?

— Можно, — целую ее маленькую ладошку.

— Тогда я хочу.

Она отстраняется от меня и поднимается. Босиком направляется в сторону реки, в то время как я все еще сижу под деревом, как пришибленный. Мало того, что тягучий дурман не отпустил, так теперь еще и это…

Ошалело смотрю на то, как девчонка убирает волосы вперед и расстегивает молнию платья на спине. Не могу сглотнуть, во рту чертова пустыня Сахара.

Господь Всевышний, да она издевается…