Глава 17

POV Стас

— Стас? Ты кофе будешь? — кричит с кухни Рябова.

Я же молчу. Просто смотрю в даль. Просто стараюсь не думать ни о чем. Ни о жаре, что вдруг установилась в Москве, ни о предстоящих экзаменах, ни, тем более, о том, что меньше всего на свете я хочу быть в этой навороченной квартире в центре столицы. Здесь все пахнет фальшью. Почти до тошноты…

— Стасичка? — коверкает она мое имя, но мне плевать до такой степени, что я даже ее не поправляю.

— М-м?

— Кофе будешь? — и я вздрагиваю, когда ее горячие ладони ложатся на мои голые плечи.

— Молоко, Оль. Я люблю молоко, — казалось бы, в тысячный раз повторяю я.

— Молоко…да…оно уже ждет тебя на столе, — почти мурлычет девчонка, пока ее губы выцеловывают какой-то странный узор на моей спине, — и блинчики. И я.

Прикрываю глаза, растворяюсь в моменте. Мне надо отвлечься. Я планировал, что это девчонка станет моим личным антидепрессантом. Потому что иначе, я бы уже давно наворотил дел. Но не стала, как бы я не старался…Ни она, ни другие, коих я как одержимый перебирал одну за одной.

Но я и сейчас стараться не хотел. Почему-то именно сегодня прогорклый ком забил мне горло. И ничего больше не хочется. Скоро прогремит последний звонок, и мы все разлетимся кто куда. И не будет даже возможности видеть ту, что расковыряла мне сердце грязной, ржавой вилкой.

От этой мысли меня в который раз придавила железобетонная плита паники. И по венам больше не бежит кровь. О, нет! Там циркулирует прокисшая, мутная жижа. И мне кажется, что я больше ничего не чувствую, кроме разочарования и скуки от своих серых и однообразных дней. Я высох. Я хотел бы вдохнуть полной грудью, но не могу. Открываю рот, как рыба, выброшенная на берег, а толку нет.

Конец мая на дворе. Откуда я взял столько терпения на эти встречи? Что я делаю вообще в этой квартире? Зачем пришел сюда? Уж не для того, чтобы порадовать себя и ту девушку, что вьется вокруг меня словно мартовская кошка. Я тут только потому, чтобы показать другой, что не сломался. Что мне плевать. Что я живу, а не существую. Что все идет по плану.

Слишком много патетики?

П-ф-ф, отнюдь.

Убираю от себя руки Рябовой и молча иду на кухню. Выпиваю стакан молока, наливаю еще. Равнодушно смотрю, как девчонка присаживается за кухонный стол и влюбленными глазами, подернутыми поволокой, смотрит на меня. Если бы я только мог посмотреть на нее также. Вот только за последние семь месяцев ничего кроме раздражения я не чувствую. Ничего.

— Все девчонки в школе мне завидуют. Ты знал? — мечтательно тянет Рябова.

— Чему завидовать? Я ж не мажор, — хмыкаю я.

— Ты круче, Стас, — и Оля, подперев подбородок ладонью, шлет мне воздушный поцелуй.

— Круче, — тяну я и кидаю усталый взгляд на кривую панораму города.

— Да, ты красивый, умный, перспективный. И не я одна это вижу. Вот ты не замечаешь, как на тебя девчонки все смотрят, а я очень даже. Прямо пожирают глазами! — продолжала засорять эфир Рябова.

— Ясно, — глотнул я еще молока.

— Одна только Толмацкая нос воротит. Ну и хрен с ней! — от звука ее фамилии сердце ожидаемо и будто бы по заказу совершило кульбит в груди.

Ничего не меняется. Ничего.

Потер переносицу, взлохматил волосы. Решил, что с меня хватит и пора уходить. Вот только Рябова словила любимую волну и не собиралась затыкаться, даже видя мои очевидные попытки побыстрее свалить с ее жилплощади.

— Она считает, что ты — дно. Прикинь? — кружила она вокруг меня как коршун.

— Я это уже слышал, Оля, — в груди почти нестерпимо печет, выворачивает внутренности наизнанку, мозги плавятся и кипят. И я не понимаю, как это лечить! Потому что даже пресловутое время, которое лечит все (все!!!) не справляется.

Ни хрена!

— Ага, дурочка совсем. Говорит, что даже МГИМО и работа у её отца тебя не спасет. Тут даже предсказание сделала что, мол лет через пять-семь ты обязательно обслужишь нас в Маке. Да, да, будешь весь такой в прыщах, потный, лысый и обязательно располневший. Может даже в очках с толстыми уродливыми линзами. Вот так!

— А вы, извиняюсь спросить, что в Маке забыли? — усмехнулся я, хотя на душе отчаянно скреблись кошки.

— Мы-то? — приподняла брови Рябова.

— Ну, со мной-то все ясно. А вот что забыли две королевишны в такой забегаловке — непонятно, — пожимаю я плечами.

— Я люблю картошку фри, — улыбается девчонка и начинает расстёгивать на мне только что застегнутую олимпийку.

— Оль, — отвожу я ее руки в сторону.

— А еще я люблю тебя, — целует она меня в шею, но это настолько пресно, что я даже не могу описать своих ощущений.

Их просто нет!

— И я не слушаю все то, что она говорит о тебе. Не слушаю и не верю. У тебя другое будущее, я знаю. А не зачуханская однушка в Свиблово и отечественный драндулет под окнами с видом на мусорные баки, как прочит Толмацкая. Стас, я в тебя верю. Только я одна…

— Оля, — все еще не оставляю попыток отлепиться от девчонки.

— Переезжай ко мне, м-м? — с придыханием говорит она, пока трется об меня всем своим телом.

Боже, куда ее несет? Неужели я похож на идиота?

Кстати. Предки подарили Оле квартиру просто потому, что дочка захотела свой угол в центре столицы. По факту она могла здесь жить на постоянке только с первого курса института, но девчонке было плевать. Она использовала свои квадратные метры как хотела, не боясь получить нагоняй от вечно занятых родителей.

Вы понимаете, куда я клоню? Оля очень настойчивая девочка, так что сейчас самое время сваливать.

— Мне пора, — жестко обрубаю я девчонку, совершенно не обращая внимания на недовольство в ее глазах.

Я ей ничего не обещал. Никогда не объявлял нас парой. Не приглашал на свидания. Не делал сюрпризов и не дарил подарков. Я ни делал для нее ни хрена, чтобы она любила меня. Потому что мне не нужна была ее любовь. Но, Пушкин был прав, черт возьми! И вот итог.

— Ну, Стас, ну останься хотя бы до вечера!

Перспектива — так себе и может вызвать передоз с осложнениями. И я уж было хотел поставить ее на место, но не успел. В этот момент из сумки послышался громкий звук моего телефона. Достал гаджет — Толмацкий.

— Я отойду? — кивнул на балкон.

— Валяй. Но только скорее возвращайся ко мне, — и Оля тут же очаровательно надула свои губы.

Разговор был коротким и по существу. Опять я немного налажал с поведением в школе. Но, что, скажите, мне делать? Как выпускать пар? Рябова уже не помогает, другие тоже. Да что там, давайте смотреть правде в глаза, они и не помогали никогда, от слова «совсем». Так, лишь бы позлить одну невозможную блонду.

Пообещал исправиться. Уже, казалось бы, в сотый раз. Сан Дмитрич не поверил, только сделал соответствующий вид. Распрощались и я вернулся в комнату.

А там картина маслом.

Рябова и мой дневник.

— Как это мило! Ты прямо поэт, — ядовито потянула Оля, хотя и я видел, что ее подбородок дрожит от еле сдерживаемых эмоций, — пока ты говорил, я даже выбрала тут одно стихотворение и оценила его по достоинству.

Я в сладком дурмане.

Нежно и страстно.

Твои руки на мне — смертельно опасно.

Под высоким напряжением.

Синхронно. В унисон.

Ты стала моим наваждением.

Жадным, порочным сном.

В оковах любви к тебе — страшно и прекрасно.

В мои глаза посмотри — все по ним ясно.

Любить и мечтать — в одиночестве чужого города.

И всего одно желать.

Тебя. Одну. Без повода.

Я даже перебивать ее не стал. Опершись о косяк плечом, просто слушал, когда она закончит кривляться и саркастически выплевывать из себя слова, что предназначались не ей. Но если посмела сунуть нос туда, куда ее не просили, то пусть вкусит сполна. Мне надоел этот цирк.

— Ты все это время писал ей стихи? — всхлипнула Рябова.

— Ну, как видишь, — подошел я к ней и резко выдернул из ее рук толстую, почти полностью исписанную тетрадь.

— Ты идиот? Ты думаешь, что нужен ей? — заорала девчонка и из глаз ее хлынули злые слезы, — Ни хрена это не так! Она тебя за кусок дерьма считает! Ясно? Она ненавидит тебя! Органически не переваривает! Ты для нее пустое место!

— Я понял с первого раза, Оль, не нужно мне разжёвывать, — закинул я дневник в сумку и двинул к выходу.

Рябова тут же посеменила за мной.

— Ты понимаешь, что это значит? — семимильными шагами переходила на ультразвук Рябова, пока я обувался.

— М-м? — посмотрел я на нее и сам от себя ужаснулся.

Что я, черт возьми, делаю рядом с этой девчонкой?

— Между нами все кончено! — но, вопреки тому, что она сказала, Рябова подошла, прислонилась к входной двери и развела руки в стороны.

— А между нами никогда ничего и не начиналось, Оля, — спокойно выдал я и занялся шнуровкой второго кроссовка.

— Может нормально поговорим? — неожиданно перешла она на спокойный тон.

— А надо?

— Да, надо! Потому что я люблю тебя! — заорала, что есть мочи девчонка.

— А я тебя нет, — все так же спокойно ответил я ей, — и ты, Оля, это прекрасно знала всегда. И не нужно делать удивленное лицо, будто ты невероятно удивилась тому, что я, так скажем, заинтересован твоей подругой. К чему этот концерт?

Боже, как смертельно я устал.

— Я думала ты забыл ее.

Ее, блин, забудешь!

— Ну, а я-то тут причем? — развел я руками и подошел к выходу почти вплотную.

Она смотрела на меня и плакала, а я даже не мог ее утешить, потому что…потому что, если я это сделаю, то мы опять зайдем на еще один бессмысленный, порочный круг. А мне все это обрыдло до безобразия!

— Не бросай меня, — вдруг упала на колени Рябова и намертво вцепилась в мои джинсы, — я без тебя не смогу!

— Сможешь, Оля. Какие наши годы? — я стоял неподвижно и планомерно открывал замки ее входной двери.

— Я тебя прошу, Стас! Я умру без тебя! Задохнусь! Слышишь? — уже в голос рыдала девчонка, чем просто невероятно меня разозлила.

Поднял ее на ноги рывком и хорошенько встряхнул. Так, что даже зубы клацнули и она в моменте заткнулась, взирая на меня перепуганными глазами.

— Кончай, Оль. Я другую люблю. Ты понимаешь это? Ты себя же не на помойке нашла? Зачем ты так унижаешься? Я на тебя смотрю, а ее вижу. Тебе это надо? Это сделает тебя счастливой? Ну, что ты притихла? Отвечай!

Но Рябова только хлопала своими коровьими глазищами и упорно молчала.

— Вы, бабы, странные создания. Что-то вечно удержать пытаетесь, спасти, простить, понять. Честь свою спасайте и достоинство, вот тогда будет толк. Вот тогда мужики за вами толпами ходить будут, а не мечтать втихаря о чужой юбке, которую хочется валять без конца и водить по ресторанам.

— Стас, пожалуйста, — блеет жалобно, а я только закатываю глаза к потолку.

— Твою мать! — и я понимаю, что тут не победить.

— Стас, — лезет целоваться, что-то шепчет бессвязно.

— Все, Оль, давай, пока.

Все-таки отрываю ее от себя, и она опадает, словно жалкий, побитый жизнью щенок.

— Прости меня, — говорю я ей на прощание.

Поднимает глаза и в сердцах выстреливает в меня словами:

— Ты пожалеешь, что выбрал не меня.

Не пожалею. Никогда.