Глава 50
POV Арина
Рейс Москва-Тюмень. И я в кармане до боли сжимаю ключи от бабушкиной квартиры. Она мне ее после смерти завещала, уповая на то, что я ее просто так не продам, как ненужный балласт, в отличие от моего отца.
И вот теперь я лечу туда, в надежде зализать все свои раны.
Глубокие. Рваные. Загноившиеся.
Но я сама дура. Запустила, планомерно посыпая их солью и тленом. И ничего теперь плакать. Бессмысленно.
Вот только слезы не удержать. Они текут беспрерывным потоком, подбородок, то и дело, дрожит от обиды на себя и на весь этот жестокий, несправедливый мир. Прячу зарёванное лицо, прикусываю кулак со всей силы, чтобы, не дай Бог, не издать ни малейшего звука, и прислоняюсь лбом к прохладному иллюминатору.
Где-то там остался Он.
Красивый до боли, любимый как никто и никогда. И жестокий!
Господи! Ну зачем я его встретила? Зачем вернулась, дура набитая, и снова как в омут с головой? Зачем, наивная, наслушалась советов Магнара и пошла на поводу у его домыслов?
Пусть бы и дальше считал меня холодной, расчётливой сукой. И гордость была бы еще жива, а теперь я лишь одна из бесконечного списка его побед. Галочка! Использовал и выкинул за ненадобностью, очевидно, опасаясь, что я, как тупая влюбленная кукла, буду бегать за ним и выпрашивать добавки с щенячьим восторгом в глазах.
Не буду.
И никогда не позволю себе забыть то чувство беспомощности и испепеляющей боли, когда он просто ушел. Бросил меня использованную. И ни слова не сказал, будто бы я не женщина, а кусок бездушного пластика.
Да только я все чувствую!
Агония нон-стоп…
Самолет сел ранним утром. На улице льет как из ведра. Видимо, погода полностью со мной солидарна. Но на душе становится еще муторнее. До такой степени, что хочется лечь и сдохнуть, а дальше хоть трава не расти. Правда, вопреки всему, я заставляю себя вызвать такси, а потом и поехать по нужному адресу. Туда, где раньше бабушка встречала меня ажурными блинчиками и вареньем из крыжовника.
Где пахло домом и счастьем.
Сейчас же здесь гуляют лишь призраки прошлого, и мебель накрыта белыми простынями. Вот так бы и мне укрыться от своих, выворачивающих сознание, воспоминаний. Да только в жизни так просто не бывает.
Нужно заставлять себя, каждый день подталкивать, пинать, если понадобиться, чтобы выползти из этого тухлого болота под именем «неразделенная любовь». И днем мне казалось, что я неплохо справляюсь и вспоминаю Гордеева не так уж и часто, всего лишь пару десятков раз в час. А потом наступала ночь и воспоминания, как ядовитые пчелы жалили меня до тех пор, пока я не срывала голос от жалобного плача.
Долбанный день сурка.
Найденная на скорую руку работа тоже не приносила удовольствия. Безжизненный робот, набор программ и не более — вот она новая я. Еще и отец узнал мой тюменский номер и решил донести до меня какой я безответственный у него ребенок.
— Это что еще за выкрутасы, Арина? Почему не предупредила, что уезжаешь?
— Потому что не захотела, — честно выдала я.
— Кто обидел? — почти зарычал в трубку, а я грустно улыбнулась.
— Пап, мне пора идти, — оставила я его без ответа.
— Я прилечу сегодня вечером. Поговорим, — не вопрос, простая констатация фактов.
— Я тебе буду не рада, — без обиняков доложила я.
— Ну так же нельзя, дочка, — почти нежно произнес он и у меня тут же жалобно задрожал подбородок.
Ах, если бы он хоть однажды был мне опорой. Может быть тогда я не наделала столько ошибок. Не выросла такой махровой идиоткой. И нет, я его ни в чем не обвиняла, просто я так устала быть одной. А теперь что я ему скажу? Мы абсолютно чужие люди и говорить уже не о чем. Совершенно…
— Спасибо за заботу, папа. И пока.
— Арина, — но я отбила звонок, а потом снова проплакала несколько часов, мечтая всего о капельке любви к себе, но не такой, где я удобная или такая, какой меня хотели бы видеть окружающие. Нет!
Я хотела, чтобы меня полюбили безусловно, со всеми моими недостатками. Вопреки всему.
Глупые мечты. Знаю. Но мечтать же невредно.
Так я и жила, а скорее существовала в этом мире. Утром — бассейн. Днем нелюбимая работа. Вечером йога. Ночью — слезы. И все по кругу. Были и развлечения — попала в аварию. Сама виновата, засмотрелась на парня, который со спины до одури был похож на Гордеева.
Больше за руль не садилась. Куда мне, с такими припудренными мозгами? Только людей давить.
А еще на выходных ездила в приют для животных. Думала взять какого-нибудь щенка из отказников и подарить ему всю свою нерастраченную любовь. В итоге с выбором определиться так и не смогла. Смотрела в глаза всех этих несчастных пёселей и не понимала, как могу кому-то сказать «да», а кому-то «нет. Сделала щедрое пожертвование, и еще более разбитая уехала домой.
А уже на следующий день получила от неизвестного адресата сообщение, от которого сердце пропустило удар, а потом заухало как сумасшедшее.
«Тебя ищет Гордеев».
И после этих трех слов в груди у меня разбушевалась настоящая ядерная война.
Ищет? Зачем ищет? Что ему от меня надо? Ведь он от меня избавился, отшвырнул, словно мерзкую пиявку. Или отец приказал? Или вообще пронюхал про нас? Про то, что я накуролесила…
Боже!
Заставила себя успокоиться, вот только ничего не получалось. Тысячи «зачем?» и «почему?» крутились в моей голове, мешали связно думать, спать, есть и вообще дышать. Руки перманентно тряслись как у запойного забулдыги и по венам струилась концентрированная серная кислота, стоило мне только представить, что этот парень снова ворвется в мою жизнь и разнесет ее на куски.
И он ворвался. С букетом роз и заявлением, что (внимание!) любит меня. Так любит, что после проведенной со мной ночи, увидел что-то, сопоставил факты и решил, что мечта всей его жизни никто иная, как развязная блудливая шлюха. Сегодня перед одним ноги раздвигаю, а завтра за другого замуж выхожу.
М-м, ну что тут скажешь? Действительно любовная любовь. Дайте две!
Обидели мальчика, ревновать заставили. И он не придумал ничего лучше, чем пуститься в бега от своей «любимой» женщины, а потом и вообще выпер ее подальше из своего отдела, чтобы глаза его влюбленные больше никогда не видели нехорошую бабенку.
Да, не спорю, я не подарок. Не идеал и уж тем более не мечта, но…подумать про меня такую грязь после того, как я ему свою девственность преподнесла на блюдечке с золотой каемочкой…
Это перебор, знаете ли!
И после нашего разговора я опять выла как одержимая и захлебывалась слезами. Ведь даже слова мне тогда сказать не дал. Минуты не нашел, чтобы хоть в чем-то разобраться. Зато распивать чаи с Сажиной — это, пожалуйста!
Улыбался, сидел, гад. Улыбался ей, пока я варилась заживо в котле предательства и боли.
А теперь у него, видите ли, глаза резко открылись. И я должна все бросить, и кинуться в его объятия. Счастье-то какое! Стас Гордеев больше не думает обо мне чудовищные вещи!
Простить? Как? Как, если в следующий раз он себе точно так же что-то нафантазирует обо мне и пойдёт на поводу у чужого мнения. Мне снова надо будет стучаться в закрытые двери и умолять выслушать?
И ни один букет в мире, даже самый прекрасный не заставит меня передумать. Хотя хочется. Адски!
Потому что я люблю его. И гордость уже не гордость, и воля — не воля, и хочется на все закрыть глаза. И, черт возьми, поверить ему и дать ещё один шанс.
И только страх перед будущим отрезвляет.
Что будет с нами, когда я снова сделаю что-то не так? Поможет ли он мне подняться с колен или шагнет на сторону врага, вместе с ним закидывая меня тухлыми помидорами?
Я один раз рискнула своей гордостью и поставила на кон все ради нас. И что получила взамен?
Спасибо, но больше не хочу. Не хочу!
Страшно…
А он будто бы знает куда бить. Стихи начал писать. От руки, на бумаге. Нечестный приём. Запретный! Но я, как глупая рыба, плыву в эти технично расставленные сети и каждый вечер забираю новый запечатанный конверт из почтового ящика.
Плачу, умоляю себя не вскрывать его и ни в коем случае не читать, но все равно делаю это.
Я окончательно выжила из ума.
Ошалел. От тебя, от твоего взгляда.
От аромата сладких духов,
Мне больше никого не надо
Ты — мечта из моих снов.
И какая бы не стояла преграда
Между нами — хоть лёд!
Ты — моя главная награда,
Которая меня спасёт.
Сам всё потерял, теперь кусаю губы,
А ты, увы, не смотришь вновь.
Но, знай, нет сильнее амплитуды,
Чем моя к тебе любовь.
Я буду писать тебе, слышишь?
Стихи, письма, признания!
Я хочу чувствовать, как громко ты дышишь
На нашем последнем и первом свидании.
Я не дам тебе убежать,
Не дам вечность обижаться,
Я больше не могу тебя терять,
Пусть и знаю — эпично облажался.
Температурю, горю огнём
Тобой одной жил и существую,
Давай мы будем только вдвоём?
Неужели не видишь, как сильно ревную?
Схватить в охапку — не отпускать,
Привязать к себе намертво,
Мне только бы верить и знать,
С тобой безнадёжно и правильно…
Тепло нежных рук и запах духов,
Нежный, неповторимый, пряный.
Ты вытащила меня из оков –
Всё ещё влюблённый. Всё ещё пьяный.
Читаю и воюю сама с собой. Потому что хочется верить, идти за ним, плыть, лететь, ползти…только бы он был рядом, только бы не обижал больше, только бы действительно любил!
Удар по щеке и злые слезы.
Тряпка!
И снова бой с тенью, где внутренние голоса сводят с ума своими увещеваниями.
А потом наступил День моего рождения. Нашего. И я, привычно не увидев во дворе Гордеева, чуть не захлебнулась от разочарования. Столько раз просила у Бога, чтобы он меня перестал мучить — и вот, свершилось. Даже с работы пораньше ушла, чтобы и вечером снова не умирать от иррационального горя.
И, надо ли говорить, что я испытала, когда в трубке домофона все-таки услышала его голос?
И то был уже даже не испуг. То был настоящий, леденящий душу ужас! Потому что я поняла, что почти сдалась, почти поверила в его россказни про вечную любовь до гробовой доски.
А он прет со всех щелей. Писать сообщения принялся. Дрожащими пальцами в бан и дальше бороться с собой!
Врубила телевизор на полную катушку и заперлась в спальне, чтобы ни видеть, ни слышать, ни думать и, не дай, Боже, ни показаться к нему. Только вот, что толку, если я все равно сама же себе и проиграла?
Увидела его в дверной глазок и все. Тушите свет!
Думала, что выйду и только отругаю Гордеева. Спущу с лестницы и пригрожу полицией, если вздумает и дальше ко мне таскаться.
Вышла. Спустила. Пригрозила. Ага. Три раза ага…
Дура! Дура набитая!
— Гордеев, — обвинительно ткнула в него пальцем, — ты совсем ошалел? Ты чего тут расселся, а? Перед соседями меня позоришь…
А уже в следующую секунду на меня налетел ураган, и входная дверь за нашими спинами закрылась.
Эх, Арина, Арина…