Глава 11

– Откройте немедленно эту чертову дверь! Откройте! ― кричала я, тарабаня о деревянную поверхность.

У меня уже сил практически не осталось, но я не сдавалась. Продолжала стучать кулаками, бить ногами, только бы меня послушались. Только бы услышали. Ну не может же мой отец быть настолько жестоким? Не может!

Из глаз покатились слезы.

Он не может быть таким жестоким. Это же и его внук тоже. Его кровь.

– Откройте, больные ублюдки!

Через длительное время я наконец‐то услышала щелчок замка. Дверь открылась, и в комнату вошел Вяземский.

– Тимур…

Щеку обжег резкий удар. И я, не удержавшись на ногах, рухнула на пол.

– Не заставляй меня, тварь, бить тебя ногами. Или ты хочешь, чтобы я таким образом убил твоего ублюдка?

Он схватил меня за волосы и рычал прямо в лицо.

– Тимур, пожалуйста, Тимур, не надо. Я умоляю, пощади моего малыша. Тимур. Не убивай его. Слышишь? Я согласна, согласна стать твоей женой, только оставь мне малыша, Тимур.

Шептала я сквозь слезы, но глядя на его злой оскал, понимала, что все мои слова бесполезны. Он бесчувственный шакал, которому плевать на окружающих. Он отродье, ошибка, которая каким‐то образом попала на эту планету.

– Мне и согласия твоего не надо. Ты все равно станешь моей женой, хочешь этого или нет. А вот в ногах моих ты все же валяешься. Меня это дико заводит, детка.

– Прошу тебя, не убивай его, ― прошептала из последних сил, просто не зная, на кого надеяться в этой ситуации.

За что же ты так со мной, Господи, за что?

– Трахнуть бы тебя, да ненавижу таких сопливых. Хватит реветь! ― он встряхнул меня, отчего зубы ударились друг от друга, и я поморщилась.

– Почему? Почему вы такие ничтожества с Филатовым? Почему?

– Завтра твой отец приедет, вот с ним и поговоришь.

Я медленно покачала головой, рукой вытирая с лица слезы.

– Он мне не отец. Вы два исчадья ада. Будьте прокляты!

Удар по голове, и темнота.

Наверное, в этот раз я долго была в отключке, потому что, когда пришла в себя, в кресле напротив меня сидел Филатов. Отцом его называть больше язык не поворачивается. Как же я его ненавижу. Просто презираю сволочь.

– Очнулась наконец‐то.

Я прижала к груди ноги и подбородком уткнулась в колени.

Как же отвратителен его голос. Видеть не хочу его. Не хочу.

– Ты что здесь устраиваешь? Почему я должен выслушивать от Тимура то, что ты истеричка?

Я медленно подняла голову и, ухмыльнувшись, посмотрела в его глаза.

Мерзость.

– А ты думал, я буду радоваться? Буду скакать по дому от счастья? Благодарить вас? Вот ты, ты за что так со мной поступаешь? Ладно замуж, с этим давно все понятно. Но за что с ребенком так? Он же твой внук!

– Рожать будешь от Вяземского. Нагулянные тобой дети ему не нужны.

Я смотрела и не верила, что это тот человек, который с детства всегда был рядом. Да, он не отличался добротой, не был ласков, но он никогда не обижал нас с мамой. Что же изменилось теперь? Неужели на него так повлияла смерть мамы?

– Па‐па, ― произнесла я сквозь слезы, дрожащим голосом, ― неужели тебе совсем меня не жалко? Ту маленькую девочку из детства. Маленькую светловолосую девочку, которая, качаясь на качели, видела, как ее отец возвращается с работы, спрыгивала и бежала к нему на встречу. а как однажды неудачно спрыгнула и разбила коленку. Ты на нее долго дул, когда мама помазала рану зеленкой.

– Закрой рот.

– Неужели ты всего этого не помнишь? Как я едва не утонула в озере, когда мне было семь лет. Меня отвезли в больницу, и ты всю ночь не отходил от моей кровати. Неужели все это было зря? Почему ты стал меня ненавидеть? Ты же мой папа. Да, пусть не самый ласковый и добрый, но ты заботился обо мне. Ты любил меня. Или нет?

– Сегодня ты поедешь на аборт. Врачи тебя уже ждут, и только посмей, тварь, пискнуть. Я тебя уничтожу, ― все, что прозвучало мне в ответ.

По щекам покатились горячие слезы.

Папы больше нет. Его просто нет. Передо мной сидит чужой человек, который когда‐то считался родным. Который когда‐то проявлял свою любовь, только я теперь не уверена, что она была настоящей.

– Мама бы тебя возненавидела. Только жаль, она этого сделать уже не может. А я… я могу. Знай об этом и живи с этим. Я ненавижу тебя. Ты мне больше не отец.

– Ой, как же ты достала со своим вытьем. И это я воспитал? ― он поднялся из кресла и прошел к двери, собираясь оставить меня одну.

Проваливай, урод. Видеть тебя не хочу. Никогда больше.

– И да, не думай, что врачи сжалятся. Они за свою хладнокровность получили огромные деньги.

Я прикрыла глаза, прикусывая губу до крови.

– Еще забыл, вот, ― услышала шорох и, распахнув глаза, увидела на комоде какой‐то конверт. Этот ублюдок его положил туда, ― посмотришь.

И он вышел за дверь.

Я упала на кровать и громко зарыдала от боли. Никакая физическая боль не переплюнет душевную. Не переплюнет ту боль, что я сейчас испытывала. Ад на земле. Я выла как раненый зверь и мечтала лишь об одном. Я мечтала никогда больше не проснуться в этот мир.

– Прости меня, малыш. Прости меня.

Видит бог, как сильно я хочу этого малыша.

Наш с Димкой ребенок.

– Маленький мой.

Я бросила взгляд на окно и отчаянно застонала. Решетки. Все ублюдки предусмотрели.

Не хочу жить, не хочу. Проще выпрыгнуть из окна и умереть.

Мой малыш. Прости, что выбрал такую дрянную маму. Прости, мой родной. Хотя я знаю, что нет мне прощения. Нет.

Руками коснулась плоского живота.

Я никогда не увижу твоих глаз. Никогда не услышу твой первый крик. Я никогда не буду рядом.

– НЕНАВИЖУ! НЕНАВИЖУ ВАС ВСЕХ! БУДЬТЕ ПРОКЛЯТЫ! БУДЬТЕ ПРОКЛЯТЫ, УБЛЮДКИ! БУДЬТЕ ПРОКЛЯТЫ!

Я поднялась с кровати и руками столкнула все, что лежало на комоде.

Я кричала от боли и крушила все, что попадалось мне под руку. Я разбила зеркало, поранив руку, и даже не почувствовав этой боли. Я перевернула стол и кресло, разорвала шторы и постель на кровати. Я орала, пытаясь хоть как‐то выплеснуть всю свою боль. Но это не помогало. Мысль о том, что моего ребенка убьют, лишала меня рассудка.

Я ничего не могла поделать.

Рухнула на пол без сил. Тяжело дышать.

Взгляд зацепился за фотографию, лежащую рядом с конвертом, который принес Филатов.

Я не хотела верить в то, что увидела… не хотела.

Дрожащей рукой дотянулась до снимка. Стеклянными глазами уставилась на него и принялась медленно раскачиваться из стороны в сторону.

– Это неправда, ― шептала себе под нос, как мантру, ― не правда. Это не правда. Этого не может быть. Не может быть…

Мой Дима… Мой Дима мертв.

― Кладите на носилки ее, ― услышала на задворках разума, но даже глаза была не в состоянии открыть.

Мир рухнул, превратившись в черную пелену. Не было сил кричать или хотя бы просто сопротивляться. Не было сил даже слово сказать. Эмоциональное истощение взяло верх, и я просто лежала не двигаясь, поглощенная своими не радужными мыслями.

Больше никогда не будет, как прежде. Я больше никогда их не увижу. Ни малыша, ни Димку.

Боль разъедала меня изнутри. Она опустошала, забирая все эмоции и силы. Я чувствовала себя пустой безвольной куклой, которая больше не в состоянии жить так, как ей хочется. Не в состоянии сама решать свою судьбу.

Я понимала, что меня куда‐то несут, потом везли на машине и вкололи в руку какую‐то гадость. Наверняка это была анестезия. Еще чуть‐чуть, и останусь совсем одна в этом мире. Я знала, что меня никто не спасет, никто не пощадит. Некому больше. Тот, кто мог помочь, тоже умер. И ребенок мой скоро умрет.

Я ощущала, что начинаю засыпать. Положила руки на живот и тихо шептала слова прощения нашему с Димой ребенку. Это никому не поможет, но мне так хотелось молить об этом.

– В операционную ее, ― следующее, что я услышала сквозь шум в ушах.

Меня переложили на твердую поверхность. Вокруг суетились люди. О чем‐то говорили, а я больше их не слушала.

– Господи, позволь мне умереть вместе с моим ребенком, ― произнесла я из последних сил и отключилась.

Море. Бескрайний горизонт и шум волн. Наверное, каждая девушка мечтает о подобной жизни. Чтобы любимый мужчина был рядом и обнимал тебя в любой момент. Ваш ребенок, счастливо улыбающийся и довольно визжащий от прохладных брызг воды. Вы втроем, и больше никого вокруг. И не надо. Вам никого больше не надо. Разве что еще одного малыша. Но главное, чтобы никакие чужие люди не помешали вашему счастью. Даже если этот чужой человек на самом деле ваш родной отец.

Мы отдалились. Мы втроем. И нам хорошо.

Кажется, мы попали на небеса.

Я резко распахнула глаза и погрузилась в серую ничтожную реальность. Это сон, галлюцинации, бред. Этого ничего нет. И малыша с Димой тоже нет. Они убили их. Убили.

Сжала пальцами одеяло и тут же поморщилась, ощутив внизу живота резкую боль. Убили… убили… убили…

Господи, как же плохо. После наркоза так плохо. Почему я не умерла? Господи, почему? За что ты меня мучаешь? Я больше не хочу жить. Не хочу.

Они отняли у меня все. Ты отнял у меня все, Господи! Почему ты так поступаешь? Сначала мама, потом Дима, теперь ребенок. Почему ты так со мной поступаешь? Неужели я все это заслужила? Только зачем меня оставляешь в живых, если я такая грешная? Зачем?

Я жива, но меня убили. Я дышу, а воздуха не хватает. Я смотрю, а мир вокруг серый. Я есть, но меня нет. Все внутренности выпотрошили, изранили душу, исполосовали сердце ножом и вставили ржавый кол в спину. Я мертва. Я ничего не чувствую. Меня нет. Для себя я больше не живу. Оболочка. Никчемное существование.

Все закончилось, так и не успев начаться.

Повернув голову, я смотрела в окно на снежинки. Такие легкие, красивые, такие белые. Но снег меня больше не радует. И не злит. У меня нет ненависти ни к чему и ни к кому, кроме Филатова и Вяземского.

Я равнодушна.

Внутри меня пустота.

Я не заметила, как снова уснула. Последствия анестезии. Последствия уничтожения моего счастья.

В этот раз мне ничего не снилось. Скорее всего, уровень стресса, лекарства и пережитая операция дали сбой в моем организме, и я проспала очень долго и без сновидений. А когда проснулась, пожалела, что все еще не умерла.

– Доброе утро, дочка, ― услышала ненавистный голос и даже не посмотрела в сторону Филатова.

Видеть его не хочу.

– Отворачиваешься? А ведь я убираю последствия твоей глупости.

Я прикрыла глаза, не в силах терпеть это ничтожество, именуемое моим отцом.

– Теперь ты чистая во всех смыслах.

«Осталось плеву новую пришить», ― хотелось съязвить, да только вот сил не было рот открыть. Или это все из‐за моей ненависти к нему.

– Маленькая, глупая девочка. Что же ты творишь.

Я распахнула глаза, в шоке уставившись в окно. Получается, это я виновата в случившемся?

– Ничего бы этого не было, если бы ты не решила взбрыкнуть перед свадьбой. И возлюбленный твой был бы жив, и ребенка бы носила от Тимура. А ты… натворила делов, а мне расхлебывай.

Я резко повернула голову в сторону Филатова и, одарив его ненавистным взглядом, прошипела сквозь зубы:

– Я мечтаю о том дне, когда смогу сдохнуть! Сдохнуть, чтобы ни тебя, ни Вяземского не видеть! Ублюдки.

– Тише, девочка, тише. Это у тебя последствия после наркоза. Совсем скоро тебе станет легче.

– Это у меня последствия больного на голову отца. Ты сделал все, чтобы я тебя ненавидела.

– Ты там что‐то говорила о воспитании, о детстве, о любви к тебе? Так вот, дорогая, я тебя не воспитывал шлюхой. Мы с матерью прививали тебе хорошие качества, а не то, чтобы ты в койку прыгала к первому попавшемуся на твоем пути мужику.

– Не говори мне о маме ничего. Ты даже памяти о ней не стоишь. Ты уничтожил ее любовь к тебе. Она бы никогда тебе не простила этого. Никогда. Я любила Диму, любила и была с ним счастлива. А ты сам бросил меня в постель к Тимуру.

– Это ты преувеличиваешь. Я в вашу комнату даже не ходил. А вот ты поступила бесстыдно, после жениха побежала к какому‐то мужику! Ты предала Тимура и теперь будешь умолять, чтобы он простил тебя.

– Если бы только мама тебя слышала…

– Мамы больше нет! И хватит о ней вспоминать! Ты будешь теперь делать только то, что скажу тебе я или твой муж. Иначе…

– Ты можешь говорить что угодно, можешь запугивать меня чем хочешь. Мне все равно. Мне плевать, что вы теперь со мной сделаете. Хотите, убейте, я буду только рада. А терять мне больше нечего. Вы лишили меня всего. Вы лишили меня всех, ради кого я хотела жить. А теперь нет смысла.

– Твой муж вправит тебе мозги. И ты прекратишь нести всякую херню. Семейная жизнь пойдет тебе на пользу.

Я медленно покачала головой, ощущая, как новый приступ боли снова выворачивает мою душу наизнанку.

– Обещаю, если выберусь, я убью себя.

– Только посмей, тварь, ― Филатов сорвался со стула и больно схватил меня за шею, ― только посмей, и я тебя с того света достану!