Глава 2

Инга

По образованию я — химик, а в душе — эстет. Я кайфую от всего, что хорошо выглядит и вкусно пахнет. К тому же от бабки-травницы и деда-пасечника мне досталось столько знаний, что было бы даже как-то грешно никуда их не приложить. Так я пришла к тому, чем сейчас занимаюсь.

— Будешь кофе?

— Давай.

Гуськов усаживается за большой стол, который мы обычно используем, когда проводим мастер-классы. Есть у нас и такая услуга. Понять, что это вряд ли обеденная зона, несложно, но Миша плевать на это хотел. Он считает, что таким, как он, все позволено. Почему? Не знаю. Наверное, в силу собственной исключительности.

Я ставлю рожок в кофемашину чуть резче, чем нужно.

— Тебе какой?

— А ты не помнишь?

Краснею. Мне не хотелось бы, чтобы мой вопрос прозвучал как попытка доказать, что я и думать о нем забыла. Миша всегда пил самый скучный кофе на земле. Без сиропов, молока, добавок и прочего «пидорского баловства», как он выражался.

Нажимаю на кнопку пролива. Машина начинает шуметь. Гуськов лениво осматривается по сторонам.

— Красиво тут у тебя. Атмосферно.

— Спасибо.

— Удивительно. Не думал, что ты так развернешься.

— Мне нравится то, что я делаю.

— Да… Красиво, — повторяется Гуськов. — Ну и как оно? — спрашивает Миша, вытягивая под столом длинные ноги. — Вообще.

Я ставлю перед ним чашку.

— Конкретизируй.

— Бизнес. Продажи. Маржинальность. Надеюсь, ты в это вложилась не для того, чтобы весь день нюхать свечки?

Господи, Миша такой Миша. Развестись с ним было лучшим моим решением. Хотя исходило это предложение вроде как от него.

— Иногда нюхаю, — усмехаюсь.

— И как?

— Как видишь, передозировки со мной пока не случилось.

Миша качает головой, но уголок губ все-таки дергается. Замирая, поражаясь тому, что, даже не желая иметь с ним впредь ничего общего, я… Я все же так хорошо его знаю! Знаю, как он улыбается, когда сдерживается. Как хмурится, читая новости. Или трет переносицу, если злится.

Раньше это мне казалось ужасно милым. Что это, если не самая настоящая близость, когда знаешь другого до мелочей? А потом выяснилось, что можно прожить с человеком шесть лет и в один момент понять, что все твои представления о нем были ложными.

— И все-таки? — не отстает он. — Ты вышла хотя бы в ноль?

— Да, все неплохо.

— А что за скорбный вздох?

— Глядя на налоговую отчетность, я и теперь порой хочу застрелиться.

Миша хмыкает и берет чашку.

— Добро пожаловать в клуб.

— О, нет. У вас там клуб миллиардеров с блэк-джеком и шлюхами. А у нас кружок отчаявшихся ИП.

— Инга… — закатывает глаза Гуськов. — Я никогда тебе не изменял. Какие шлюхи?

— Да это же устойчивое выражение! — возмущаюсь я. — Не бери в голову. Видно, шутка не удалась.

— Или я перестал понимать твой юмор. — Миша отпивает кофе, блаженно зажмуривается. Потом опять обводит внимательным взглядом зал и заявляет:

— У тебя слишком маленькая маржа для такой аренды.

Ну вот. Началось. Молча протираю уже чистую стойку. Но он никак не угомонится:

— Серьезно. Центр города, такой метраж, производство, сотрудники… Ты считала налоговую нагрузку?

— Нет. Налоговая нагрузка — это сюрприз месяца. Как адвент-календарь, только вместо шоколадок — панические атаки.

Он пропускает мою шутку мимо ушей. Как всегда, когда речь заходит о деньгах и «реальном бизнесе», Гуськов раздувает щеки, потому что чувствует себя непревзойденным специалистом во всем.

— Миш, в моем случае расположение в центре — не прихоть. Здесь же полно туристов, а такие вещи очень хорошо продаются в качестве сувениров.

— Все равно не пойму, на кой тебе этот головняк? Налоги, страховка, аренда, закупка сырья, эквайринг, зарплаты…

— Спасибо, Миш. А то ж я спала спокойно…

— Я серьезно! — Он ставит чашку на стол. Аккуратно. Как человек, привыкший все контролировать. — Ты могла просто жить нормально, Инга. Путешествовать. Заниматься собой. Тратить деньги на сумки и шмотки, а не на это все.

— Ты пришел поговорить о моей налоговой нагрузке?

— Нет, — спокойно отвечает Гуськов. — Я же сказал. Соскучился.

— С чего вдруг, Миш? Год обо мне не вспоминал, а тут что-то стрельнуло в голову?

— Слушай, Инга, мне же тоже это все далось нелегко! — будто бы огрызается даже Гуськов. Я хмурюсь. Откладываю тряпку. Подхожу ближе, давая дорогу заглянувшим в лавку покупателям.

— Я это понимаю.

— Нет. Не думаю. — Он чешет нос. — Да и о чем говорить, если мой способ справиться со случившимся не сработал?

— Ты о гибели нашей дочки? — спрашиваю в лоб, удивленная тем, что обычно избегающий разговоров об этом Мишка, наконец, признал, что ему стремно.

— Я о нашем разводе! Ну, и о ней тоже, да… Черт. Это, оказывается, тяжелее, чем я думал.

Миша замолкает и какое-то время просто смотрит на меня так внимательно, что я невольно отвожу взгляд и начинаю поправлять рукав рубашки, хотя с ним все в порядке.

— Что? — не выдерживаю, в конечном счете. — Постарела?

Почему-то именно это приходит в голову, да…

Гуськов сощуривается. На переносице проступает знакомая складка. Меня будто пылесосом затягивает назад. В те времена, когда я любила разгладить эту морщинку пальцем. Господи! Какая же это ловушка — привычка.

— Нет, — отвечает Миша с некоторым удивлением в голосе. — Ты, как всегда, хороша.

— Ну, твоя секретарша всяко симпатичнее.

Окутавшая нас тишина становится неприятно-вязкой. Миша медленно ставит чашку на стол и неловко откашливается.

— Ты интересовалась моей жизнью?

— Нет, — пожимаю плечами. — В эти подробности меня посвятили наши, с позволения сказать, друзья. Собственно, поэтому я и прекратила всякое общение с ними.

— А-а… — Миша прикрывает глаза ладонью и вдруг тихо смеется. Вот черт. У него все тот же смех. Низкий. Хрипловатый. Когда-то у меня от него подкашивались колени. — Да, меня тоже не миновала эта участь.

— Тебе что-то рассказывали про меня? — в изумлении вскидываю брови, потому что не могу похвастаться какими-то переменами в жизни. Гуськов взмахивает рукой:

— Нет. Я про ситуацию с секретаршей…

Синхронно фыркаем. Да. Это такая пошлость на самом деле. И мне даже нравится то, что Мишка не просто не отрицает случившегося, но даже в открытую посмеивается над собой. Богатый, уставший от жизни мужик, который после семейной катастрофы внезапно обнаруживает, что утешаться гораздо приятнее в компании длинноногой девочки с идеальной укладкой и отсутствием тяжелого совместного прошлого — это же база.

Ничего нового человечество, к сожалению, так и не придумало.

И, наверное, хуже всего то, что я вполне могу Мишку понять. Рядом со мной в последние месяцы ему действительно было несладко. Я сломалась. А люди вроде Гуськова плохо уживаются с теми, кого нельзя починить деньгами, связями или поездкой на очередной модный курорт.

Не желая об этом думать, принимаюсь разглядывать снующих туда-сюда за окном туристов. Лиза что-то рассказывает покупательнице про диффузоры с ароматом свежескошенной травы.

— Извини.

— Да за что ты извиняешься? Мы развелись. Ты свободный человек, Миш.

— Нет, — качает головой Гуськов.

Я торможу. Это что, такой способ мне сообщить о том, что он решил связать себя узами брака?

— Нет?

— Я понял, что ни черта я не свободен, Инга. Я правда очень скучаю. Давай попробуем заново?

У меня екает под ложечкой. И щиплет в носу. Так непривычно видеть бывшего таким неуверенным и открытым… Хочется его пожалеть. Обнять. Часть меня до сих пор любит этого сложного человека. Наверное, невозможно прожить с кем-то столько лет, быть счастливой — по-настоящему счастливой, а потом взять и вырвать все это из себя с мясом, словно ничего и не было.

Было.

Утренний кофе в постель по воскресеньям. Его рубашки, разбросанные по дому. Мои стенания по этому поводу. Наши поездки. Смех. Секс. Ремонт, из-за которого мы чуть не поубивали друг друга. Первые шевеления малыша, к которым мы прислушивались, затаив дыхание.

Все было. Неудивительно, что даже сейчас, после всего случившегося, рядом с Гуськовым я ощущаю себя как… дома?

Опасное. Предательское чувство.

Какого он ждет ответа? Что я по нему тоже скучаю? Что до сих пор иной раз просыпаюсь среди ночи и несколько секунд не могу понять, почему его нет рядом? Что в самые плохие дни мне хочется просто уткнуться лицом ему в шею и перестать быть сильной?

— Инга…

— Не знаю, Миш. Мне нужно подумать.

Ну, то есть я не отказываюсь. Но и не соглашаюсь. Гуськов долго на меня смотрит, потом вдруг поднимается, берет со спинки стула пальто и кивает:

— Я понял. Давить не буду…

Нет. Ничего ты не понял. Но объяснять это у меня уже нет сил.

Он подходит ближе. В какой-то момент мне даже кажется, что сейчас он коснется меня, как делал это тысячу раз до этого. Но Миша лишь коротко улыбается и уходит, оставляя после себя в воздухе до боли знакомый аромат прошлой жизни.

Колокольчик над дверью коротко звякает. И все. Будто бы и не было ничего…

— Ух ты! Это правда твой бывший? — тут же материализуется рядом Лиза.

— Лиз! Работай, а?

— А чего вы расстались? Он смотрит на тебя, как побитый лабрадор, — считает нужным сообщить.

— Лиза.

— Ладно-ладно. Не злись.

Она примирительно вскидывает руки, но любопытство у нее в глазах горит ярче огней в витрине. Я и не заметила, как зажглись фонари. Теплый свет ложится на мокрую брусчатку. Уличный музыкант лениво перебирает струны гитары возле ресторана напротив. Туристы текут по улице плотным шумным потоком — смеются и то и дело останавливаются, чтобы сфотографироваться.

В витрине отражаются огоньки свечей. Янтарные. Медовые. Мягкие. Обычно меня это успокаивает. Сегодня — нет. Мои нервы обнажились как никогда. Сначала Катя с ее «мамоська»… Потом Гуськов. Какой-то странный, я бы сказала, безумный день. То еще испытание для психики.

К закрытию я абсолютно выжата.

Лиза уходит первой — громко прощается, шуршит пакетом с пирожными, которые забирает с собой из остатков нераспроданного. Машинально киваю. В магазине, наконец, становится тихо. Только негромко играет джаз из колонок.

Гашу часть света. Поправляю банки со скрабами, чтобы было хорошо видно названия. Проверяю кассу. Именно в этот момент колокольчик над дверью снова звякает, и в магазин заглядывает тот самый утренний незнакомец.

— Простите. Вы уже закрываетесь?

Голос у него приятный. Низкий. Глубокий. Спокойный.

— Вообще да, — улыбаюсь устало. — Но если вы ненадолго…

— Я не займу у вас много времени. Мне лишь спросить. — Он подходит ближе и протягивает руку: — Андрей.

Ладонь теплая. Большая. Я осторожно её пожимаю:

— Инга.

— Я знаю. У вас на сайте написано. Но там нет информации, проводите ли вы мастер-классы для детей. У вас ведь можно провести детский день рождения? — интересуется он отрывисто.

— Зависит от возраста ребенка.

— Ну… Катю вы видели.

При имени девочки у меня внутри опять что-то болезненно сжимается. Да что ж такое?! Качаю головой:

— Сколько ей? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Года три? Нет, боюсь, наша программа рассчитана больше на взрослых. Пицца, шампанское, все такое. На крайний случай мы найдем, как развлечь подростков. А трехлетки столько не высидят. Наймите ей лучше каких-нибудь аниматоров…

— Я так и думал сделать. До того, как… — Андрей резко откидывает упавшие на лоб волосы, — моя дочь какого-то черта решила, что вы ее мать. Теперь она об этом не хочет и слышать.

— Извините, — облизываю пересохшие губы. — Я правда не знаю, чем вам помочь. А когда у Кати день рождения? — зачем-то уточняю.

— Послезавтра, — озабоченно сводит темные брови Андрей. А я пошатываюсь. Потому что этого просто не может быть. Я, конечно, в курсе, что в жизни случаются совпадения, но не такие же! — Эй, вам нехорошо? — подлетает ко мне мужчина.

Я сглатываю. Трясу головой, изо всех сил отмахиваясь от мысли, что Катя действительно моя девочка. Ведь то, что она родилась в тот день, когда со мной случился выкидыш, ровным счетом ничего не значит. Правда?