Глава 27

POV Ярослава

Спустя месяц…

Наверное, это просто так осенний авитаминоз на мне сказывается.

Хандра…Ноябрь…

Я открываю глаза и равнодушно смотрю в темно-синее утреннее небо за окном. У меня внутри все раскрашено все такими же красками. Стыло. Безжизненно. Черно-белый день сурка.

Переворачиваюсь на спину. Медленно. Как старушка, страдающая от радикулита и подагры в одном флаконе. Мрачно смотрю в потолок, а потом закрываю глаза и ныряю туда, куда нельзя. Подсознание уже давно поставило табличку с надписью «не влезай, убьёт», но я с упорством барана, продолжаю делать это снова и снова.

Рука дотрагивается до губ и скользит подушечками пальцев по ним, сминает, оттягивает. Воспоминание такое яркое и сочное бьет по мозгам, заставляя охнуть от неожиданности. Каждый раз как в первый. Ничего не меняется.

Вслед за ним просыпается стыд, что опаляет щеки, а потом и поджаривает все мое тело на своем праведном огне. Но, что я могу ему противопоставить? Что не помню лица? Что забыла запах? Что это не я? Что это всего лишь игры разума?

Но это действительно так! Любая девочка будет возвращаться мысленно к своему первому, настоящему, взрослому поцелую. Вот и все.

Так и я делаю это. А потом содрогаюсь от омерзения, вспоминая кто именно мне его подарил.

Отмахиваюсь от этого наваждения как от надоедливой мухи, не пытаясь его хоть сколько-нибудь анализировать. П-ф-ф, зачем? И так же понятно, что там только сплошной негатив. Я буду помнить каждое его слово в свой адрес. Каждое! Всегда!

Соскабливаю себя с кровати и медленно плетусь прочь из комнаты, где все еще витают отголоски странных снов и надоедливых воспоминаний. Спускаюсь вниз, в спортивный зал и почти час изматываю себя на беговой дорожке. Потом лавка для пресса, планка, приседания и гиперэкстензия. Не помогает! Хотя, я так и не понимаю, чего именно хочу добиться. Еще подход и еще! Иду на растяжку, тянусь изо всех сил, а потом, когда вытягиваюсь в поперечном шпагате, ложусь на мат и зло рычу.

Рывком поднимаю себя на ноги и, решительно чеканя шаг, направляюсь в душ. Контрастный. Пару раз от перепада температуры ору в голос, тем самым немного понижая градус своего странного внутреннего напряжения.

Легче. Можно даже дышать спокойно, а не с перебоями.

Смотрю на часы и тихо чертыхаюсь. Опять опаздываю. Но без физической нагрузки с утра пораньше лучше день не начинать. Это я знаю как «дважды два».

— Славка, опять проспала? — подмигнула мне мама, а дядя Паша отсалютовал мне бутербродом.

— Она с шести утра в цоколе опять себя на тренажерах истязала, — проинформировал мать отчим.

— Итак уже вся как вобла сушеная, дочь. Ну куда ты там что качаешь, а? — я же только закатила глаза и села за стол, выпивая стакан холодного молока почти залпом.

— Тебя уже Юрий ждет, Слав, — торопит меня дядя Паша.

— Я с Киром доберусь, — отмахиваюсь я, а мужчина только обреченно вздыхает.

— Как там Анна? — озабоченно спрашивает мама.

— Не то, чтобы хорошо, конечно, но уже лучше. Голос вернулся, и температура не зашкаливает. Думаю, что через неделю уже будет на ногах, — отвечаю я, попутно пережёвывая хлопья, но тут же отвлекаюсь на входящий от друга, — а вот и Кир уже здесь. Я погнала, всем бобра!

Вылетела из столовой, наскоро нацепила пуховик и нахлобучила шапку, подхватила сумку и пулей выпорхнула из дома, чувствуя, как оголтело разрывается в заднем кармане джинс телефон. Кирилл не из терпеливых.

— Привет! — отсалютовала я, заныривая в прогретый салон его ауди.

— Копуша, — пробухтел друг и вырулил в сторону института.

— Не без этого, — согласно выдохнула я и отвернулась, смотря на малопривлекательный унылый пейзаж за окном.

До самого института мы молчим и слушаем музыку, грустную и тягучую, как и это ноябрьское утро. Кир паркуется у института, а дальше мы оба замираем, глядя в никуда.

— Опять как туча грозовая? — первым нарушает молчание парень.

— Что? Это я от тебя заражаюсь, Кир. Хватит уже страдать по своей Марте, хватит! Ясно? Лучше бы Зотову на свидание пригласил, она на тебя уже с весны смотрит как на божество.

— Не хочу я Зотову, — вздыхает друг и поджимает губы.

— Ну тогда смирись, что твоя Марта кроме тебя периодически хочет еще кого-то. Делов-то, — пожала я плечами, хотя от всей души сочувствовала другу.

— Я не знаю, что делать, — грустно тянет Кир.

— Если не получается забыть — переключись на другую, — философски изрекаю я, хотя сама же и не чувствую толка в своих словах.

— Наверное, ты права. Но только не на Зотову, — и где-то тут мы начинаем смеяться, как два болвана, а потом я прижимаюсь к его плечу и ободряюще сжимаю его руку.

— Прямо по курсу охотник. Видишь? — киваю я на замершую в отдалении бывшую Евсеева.

— Вижу. Она до сих пор думает, что я бросил ее из-за тебя. А то, что она была на вписке у Климова, а потом и у Сотникова — это ерунда, шалость. Где логика? Я не понимаю. Черт, до сих пор в ушах звенят их хвалебные отзывы о ее постельном мастерстве. Жесть!

— Что она тут делает?

— Меня выслеживает, а я вот, нехороший мальчик, за твоей юбкой прячусь, — поворачивается ко мне и подмигивает, растягивая губы в улыбке, только вот в глазах веселья нет, там только больная, абсурдная одержимость девушкой, которая не достойна такого как Евсеев.

— Все, Кир, забудь. И идем на пары, а то опоздаем.

Выходим из машины и спешно направляемся в сторону входа в родной Альма-матер. Марта не подходит, но в цвет за моей спиной обсуждает какую-то девицу легкого поведения. Речь нецензурная. И я понимаю, что разговор обо мне, но никак не реагирую и тихо шлепаю друга по плечу, чтобы и тот не поддавался на провокации. Надо быть выше.

— Прости, Яра! Она не в себе, — извиняется за бывшую Кир.

— Да плевать мне на твою Марту, пусть болтает, — отмахиваюсь и качаю головой.

Наставила рога Евсееву, а виновата я? Согласна, так легче жить в мире с самой собой и со своей неразборчивостью. Такая же, как и Он.

От этой шальной мысли тут же резко, одним махом весь кислород покинул легкие. Ненавижу его. Ненавижу мысли о нем. Ненавижу себя за то, что позволила ему наполнить свой разум ненужными и уже опостылевшими воспоминаниями. Прикусываю щеку изнутри. Сильно. Это помогает и отрезвляет.

Все прошло. Когда-нибудь все покроется тленом. Когда-нибудь…

Входим в просторный холл института, раздеваемся и сдаем куртки в гардероб, а потом киваем друг другу и разбредаемся каждый по своим аудиториям.

Время течет преступно медленно. Пара словно резиновая, а потом еще одна точно такая же. На большой перемене молчим, тупо и безэмоционально вкидывая в себя пищу.

— Без Аньки скучно, — бормочет Евсеев.

— Угу, — согласно киваю я и осторожно потягиваю горячий чай. Думаю о том, что надо было бы взять себе кофе, но тут же прогоняю эту мысль. Что-то я в последнее время не люблю этот напиток, у него привкус прошлого, наполненного враньем и запахом кедра и пачули.

Еще две пары перетерпеть и домой, а там можно спрятаться под подушкой и представить, что все, что произошло — это не за правду.

Последний час тянется особо долго. Лекция, какая-то до жути нудная. И я в который раз изменила своей привычке и уселась не на первый ряд, а на последний. Тут мне как-то легче дышится, не так спирает грудь от всей этой дождливой осенней тоски.

Но не сегодня.

Верещагин начал встречаться с Пуговкиной и теперь они активно обмениваются слюной в любое удобное для них время. Так и сейчас. Пока лектор что-то разжевывает и активно пишет на доске, эти двое предаются безудержной страсти на ряд ниже и наискосок от меня. Раньше я бы только брезгливо скривилась и отвернулась бы, но сейчас…

Не знаю.

Я, будто бы пребывая в трансе, зависаю на разглядывании этих двоих. На том, как рука Верещагина сжала и потянула светлые пряди на затылке Пуговкиной, как она выгнулась в его сторону, и, кажется, тихо застонала. Я вижу, как другая рука парня скользнула змеей под кофточку девушки, хозяйничая там и делая, совершенно точно, бесстыдные вещи.

Как и Он когда-то делал это со мной.

Поясницу тут же окатило кипятком, а щеки залило жаром стыда. Отвернулась. Досадливо зажмурилась, чувствуя, как заметалось сердце в груди.

Стыдно.

Зачем позволила? Теперь жалею.

«Слава Богу, что я, в отличие от тебя, папа, не замарался».

Кто еще тут замарался?

Снова кидаю взгляд на парочку влюбленных. Не знаю почему это делаю, просто глаза смотрят, а мозг анализирует информацию. Теперь Пуговкина сидит немного в пол оборота, и я отчетливо вижу ее лицо. Она наслаждается, тем, как Верещагин целует ее в шею и всю тискает в своих руках.

Наслаждалась ли я, когда была с Ним? Да? Нет? Ведь, надо отдать Ему должное — он мастерски знал, что и как делать. Пожевала губу и снова отвернулась. Фыркнула.

Если уж и наслаждалась, то уж точно не самим процессом и уж явно не тем, что это был Он. Нет, нет, и еще раз нет! Я смогла хоть немного утереть ему нос — только в этом и есть мое наслаждение.

Ненавижу! И сама будто бы тону в этой ненависти…