Глава 8

— И как ты это понял? — я не сдержала сарказм, потому что, когда тебе без подготовки и предупреждения лезут пальцами между ног — это серьезно задевает.

— Ты не болела Валеонской горячкой, — в ответ сухо констатировал алхимик, давя на меня тяжелым взглядом. — После нее остаются заметные следы, которые ни с чем не перепутать. Ко всему прочему ты еще и не… — он почему-то осекся, прикрыв глаза и вздернув брови, а потом прямо поинтересовался: — Неважно. Так кто ты такая? Учти, что у меня хватает средств, чтобы тебя разговорить, но они дорогие. Будет дешевле, если ты развяжешь язык сама и во всем признаешься.

Вместо ответа я отодвинулась от него подальше на алтаре и села, одернув подол платья. Между ног горело после внезапного вторжения.

Черт, похоже, меня спалили. Этого я ожидала меньше всего. Очень глупо. Мне придется рассказать Голденвалю обо всем, потому что меньше всего мне хочется “развязывать язык” под какими-то местными средствами: не знаю, что я ляпну, если это какой-то аналог сыворотки правды. Как начну изливать душу и рассказывать, что в другом мире я таскала начальнице резиновые члены и ночами мечтала, чтобы на меня обратил внимание хоть какой-нибудь захудаленький мужчина…

Этот Голденваль точно будет надо мной издеваться.

Черт!

Черт, черт!

Надеюсь, он не убьет меня, поняв, что отдал зелье другому человеку, а не Самире.

— Я не хотела обманывать, — вздохнула я. — Мне нечего скрывать и это вышло случайно. В другом мире я провалилась под землю и случайно попала сюда. Буквально вчера. Я сама пока не понимаю, что тут происходит.

Голденваль подозрительно прищурился.

— Провалилась в другом мире? Ты выглядишь, как Самира. Но по факту ты не Самира. Как так, м? Твоя история слабо похожа на правду.

Я растерянно моргнула. А и вправду — как так? Как так вышло, что у меня внешность Самиры, вот только внутренности, похоже, мои? Я точно никогда не болела Валеонской горячкой и была девственницей.

— Я не знаю, — вырвалось у меня растерянно. — Я… не знаю. Правда.

Алхимик задумчиво отвернулся и уставился куда-то в сторону стеллажей, а потом решительно направился к ним. Я напряглась, думая, что он собрался применить ко мне сыворотку правды. Но вместо этого он сделал кое-что страшнее: он взял длинный, изогнутый нож, пару камней и пучок трав, а я подобралась, испуганно наблюдая, как он возвращается к алтарю со всем этим.

Вспыхнула спичка. Пучок трав тоже вспыхнул яркими искрами, а потом с размаху шлепнулся на меня, отчего я взвизгнула. Похоже, алхимик собрался меня поджечь. Потом сверху упали маленькие светящиеся камни.

— Давай не будем, — забормотала я, судорожно сбивая огонь с платья. — Голденваль, постой!

— Замолкни, — он занес надо мной руку и полоснул по ней ножом, отчего меня ко всему прочему обрызгало кровью.

Псих!

Я в ужасе смотрела, как алхимик закатывает внезапно побелевшие глаза. Платье на мне дымило откровенно сильно, как бы я не сбивала огонь, и, кажется, дело было не в дешевой ткани, а в чем-то другом. Я чувствовала себя главной героиней фильма про жертвоприношение.

Послышалась усмешка.

— Ты не соврала.

— Алилуйя, — прошептала я. Для этого нужно было резать себя и поджигать мое платье?!

— Твое тело действительно слишком молодо. Словно ты появилась в этом мире только что. Такое бывает у младенцев. Они еще не обрели крепкую связь с этим миром, — продолжил алхимик, не обращая на мой шепот внимание. — Забавно.

Он опустил руку и дым тут же стал менее густым. Глаза Голденваля вернулись в нормальное состояние. Я настороженно смотрела на него, ожидая, какой вердикт он вынесет, а он задумчиво смотрел в сторону, словно гоняя в голове какие-то мысли.

— Есть только одно объяснение, — начал, наконец, он.

— Какое? — не выдержала я.

— Некоторые матери, у которых рождается страшный ребенок, приходят к колдунам и просят украсть чью-то внешность. Обычно крадут облик у жителей планет, слабо развитых магически или технически. Чтобы ничего не заподозрили. Предполагаю, что мать Самиры так и поступила.

— А…

— Но эта магия нестабильна и плохо изучена. Одна ошибка, или какая-нибудь аномалия… вероятно, когда ты провалилась под землю, что-то случилось, и твое тело с душой перенеслось к твоей внешней оболочке. А Самира вернулась к своей. Самое простое и логичное объяснение.

— А…

— Что?

— А… — выдала снова я, находясь в полной прострации. — Это что, получается… я должна была с рождения быть такой красоткой?

Синий уголок губ алхимика вздрогнул с усмешке.

— Видимо. Сожалею.

Чума просто. Я пораженно выдохнула, чувствуя, как обида на неизвестную мне Самиру расцветает в груди. Это было нечестно! Я всю жизнь мучилась из-за своей серой, невзрачной внешности, из-за пухлого тела, меня дразнили в школе, не хотели брать на хорошую работу… множество дверей было для меня закрыто только потому, что кому-то пришла мысль в голову, что украсть чужую внешность — это здорово!

Я бы… Я бы… я могла любить и быть любимой, с такой внешностью смогла бы выйти замуж и родить…

Черт, нет. Родить я не смогла бы. Мои внутренности бесплодны. Может, оно и к лучшему тогда? Такая бы красота пропала. А так Самира, не вернись я обратно из-за аномалии, получила бы шанс завести малыша. И не одного.

Одинокая слеза стекла по моей щеке, и я горько всхлипнула.

— Ты льешь слезы? — внезапно засмеялся Голденваль, отбрасывая в сторону нож. — Нахцелех тебя побери! Это я должен рыдать, потому что из-за тебя упустил уникальный экземпляр, который переболел одновременно валеонской горячкой и герпесом.

— Простите, — утирая слезы и нервно посмеиваясь, я не сдержала улыбки, жалобно взглянув на продолжающего стоять мага. Жаль его, реально такой экземпляр утек. — Только можно я не буду заражаться специально?

— Ничего не выйдет, — устало опустившись на появившийся в воздухе стул, Голденваль забросил ногу на ногу. — Самира была индивидуумом. Все до нее, у кого встречались такие же болезни умирали мучительной смертью. Искусственное заражение приведет к такому же результату.

— Мне жаль.

— Плевать. Расскажи мне о своем мире? Все равно назад тебе уже не вернуться, так хоть поделись знаниями, — изувеченное коростами и ранами мужское лицо, к которому я незаметно для себя привыкла, приняло выражение облегчения и принятия.

А мне наоборот поплохело.

В смысле — не вернусь!? А гребаный пингвин обещал мне другое!

— В смысле — не вернусь? — осипшим голосом спросила я. — Но как же… Но…

— Сама подумай: куда тебе возвращаться? Если в своем мире ты бросила копыта, то твоя прошлая оболочка вместе с Самирой мертва. О, черт!

— Что?

— Она унесла туда валеонскую горячку, — алхимик устало потер лоб синющими пальцами. — Хотя, плевать. Это проблемы того мира, не мои.

Отлично! Просто отлично!

Мало того, что мое получается прошлое тело мягко говоря скончалось, так еще и с телами какого-то ужасного заболевания! Что гарантировало мне отсутствие обратного билета… Я не вернусь домой… Мне теперь всю жизнь быть шлюхой Одуваном…

— Что опять ревешь?

— Я умерлааааа…

— Не ты, а твоя оболочка. Это другое, — небрежно махнув рукой, мужчина поднялся и вновь принялся шариться в своих полках, в поисках очередной дряни. — Вот, считай это мои подарком.

— Что это? — небольшой пузырек оказался в моей ладони, вложенной мерзкими пальцами.

— Противозачаточные.

— Я… я не могу иметь детей.

— Интересно. — Задумчиво хмыкнув, Голденваль уставился на меня страшнючими глазенками. — Это все равно поможет не подхватить чего-нибудь занятного. Сомневаюсь, что у тебя такой же иммунитет как у Самиры, просто умрешь.

— Умру…

Взгляд сам собой устремился в одну точку, и я зависла.

В голове кружил рой из мыслей, не самых радужных кстати, и тело одеревенело. Получается, дороги назад нет. Я в этом, не слишком то приятном мире, с речкой-говнюшкой, без стиральной машины, без телефона, без средств к существованию и нормальной медицины. В комнате меня ждет пингвин-обманщик, где-то рядом бродит помешанный дракон и оборотень, решивший, что я его единственная. Со всех сторон осадили. Просто провал.

— Так чем ты занималась в своем мире?

— Помощницей была. Таскала для своей начальницы резиновые члены.

— Фу, — безэмоционально фыркнув, Голденваль продолжил: — Не слишком интересно, я разочарован.

— Мне жаль.

Скатившись с ужасающей каменюки, я поправила на себе орошенное кровью и с небольшими пригаринами платье, и вздохнула.

— Я провожу.

Следуя за алхимиком, я слепо смотрела под ноги, все глубже и глубже проваливаясь в свои мысли, не услышав даже пожелания Голденваля о доброй ночи. Просто топала по узкой дорожке, прямиком до борделя, который теперь должен был стать мне домом.

Надо было что-то с этим делать! Я не готова до конца жизни раздвигать ноги за горстку жаренных очисток! Это выше моих сил!

Прокравшись в спящий бордель, вдруг встала, примерзая к полу, как в фильмах ужаса. Жалобный детский плач тихонечко звенел где-то в глубине дома, так тоскливо, что сердце под ребрами сжалось. Малыш плакал и что-то неразборчиво говорил, поднимая во мне вынужденно усыпленный материнский инстинкт.

Я не могу пойти спать, когда ребенок один и плачет. Наверное, нерадивая мамаша отработав смену, просто не слышит волнения своего малыша.

Наощупь шагая в темноте, я ладонями прощупывала стены, следуя за звуком. Дом спал, и даже скрип половиц под моими ногами казался слишком громким, но я упрямо следовала за плачем, игнорируя факт того, что меня могут поймать.

Следить за детьми надо лучше, а не дрыхнуть!

Обычная дверь скрипнула, приветливо впуская меня в комнату, и тусклый свет, как назвал ее Голденваль — Цереры, осветил детскую кроватку и темноволосую макушку, которая раскачивалась и хныкала.

— Эй, малыш, — тихо позвала я, подкрадываясь еще ближе. — Что случилось? Почему ты плачешь?

Девочка, судя по двум заплетенным косичкам, услышав мой голос жалобно протянула пухлые ручки, просясь на руки. Прижав ребенка к груди, я укачивала ее и гладила по волосам, так сильно пахнущих солнцем.

— Тебе что-то приснилось?

— Ночник, — коверкая слова, малышка вытерла слезы кулаком. — Потух.

— Понятно. Сейчас включу, не бойся.

Свет за моей спиной вспыхнул так неожиданно, что я сама испугалась. Олден стоял на пороге, потирая глаза кулаком и косился на меня, держащую девочку на руках. На нем были только пижамные штаны, спущенные до той самой грани приличия, когда появляются сомнения — косые мышцы на животе должны так выглядывать, или нет?

— Что ты здесь делаешь?

— Она плакала. Я решила ее успокоить, — оправдалась, еще крепче прижимая малышку к груди.

— Ты? С каких пор тебя интересует наш ребенок? — Темная бровь Олдена взлетела к линии роста волос, а раскосые глаза ядовито-зеленого цвета стали шире.

— Наш?

— Наш.

— Мама! — малышка крепко обняла меня за шею, вжимаясь личиком в взлохмаченные волосы.

Мое шокированное лицо не заметить было нельзя, и дракон передо мной напрягся так, что тугие канаты вен выступили под блестящей кожей. Мужская челюсть сжалась до громкого скрипа, а глаза полыхнули неестественным светом.

— Нам нужно поговорить. Са-ми-ра, — прохрипел он, сжигая меня взглядом.