Глава 22. Только сутки

На следующий день Мила отправилась в «Четыре танкиста» на работу. Позвонила предварительно Эльвире, извинилась, что прогуляла один день, но та бы ей простила и неделю прогула, лишь бы её никто не трогал больше. Увольнение Светланы очень её расстроило и не только потому. что она лишилась приличной статьи дохода, но ей было и по-человечески жалко свою давнишнюю подругу. Светлана одна растила десятилетнюю дочь. Мало того, что она потеряла работу, но ещё неизвестно с какими рекомендациями Роберт её уволил.

В мире антиквариата всё построено на ловкости, одурманивании и лжи, и каждый участник процесса с обеих сторон действует по принципу, кто хитрее. Просто когда человек попадался, да ещё и так очевидно, на него спускали всех собак. Те же, кто осуждал и рьяно возмущался, сами всегда не прочь заработать любым путём. Эльвира вообще не осуждала Светлану. Она лишь сожалела, что та спалилась. Хорошо хоть жива осталась.

Что там было в этой черепахе, чёрт его знает. Всё что связано с Фаберже и рядом с ним стоящим, это всегда криминал, нечего и думать. А коллекционеры за редкий экземпляр чего-то там душу продадут, они все фанатики и обманщики. Это их бизнес. Особенно те, кто кичится своей репутацией и тычет в нос всякие удостоверения, какие они классные эксперты, а копни поглубже, найдёшь и проданные фальшивки, и завышение цен, и разные подтасовки, и распускание сплетен и очернение друг друга в профессии. Ну, и жмоты все как один, и завистники. Это маст.

— Наконец-то! — встретил Милу с распростёртыми объятиями Олег-Фигаро. — Я уже думал, ты не вернёшься.

— Почему это?

— Да все только и говорят, что у тебя крутой мужик появился.

— Все кто? — улыбнулась Мила.

Фигаро, конечно, не ответил.

Без Эльвиры бразды правления взяла на себя бухгалтерша Арина Петровна, сорокапятилетняя полная дама, не имевшая ни малейшего представления о том. как вообще работает кафе. Но, видимо, в срочном режиме Эльвире просить было больше некого.

Мила посмотрела на витрину, которую всегда держала в идеальном порядке, и ей она не понравилась, особенно отделение для третьей группы крови. Маковые рулеты были нарезаны неправильно, некоторые рисовые вафли были треснуты, а на месте овсяного печенья с грецкими орехами зиял пустой поднос.

Девушка погрузилась в рабочие заботы и старалась не думать о Роберте. Сначала получалось, и она отвлекалась на кухне, но к вечеру становилось всё труднее и труднее. Она уговаривала себя принять ситуацию, повторяла, что они даже не были любовниками, у них ничего не было, и с чего только она взяла, что он имел какие-то намерения. Но тот, второй голос, который доносился совсем откуда-то изнутри неуклонно повторял, что она в него влюбилась, что он классный и что за таких мужиков надо бороться, а не плыть сосновой щепкой по течению, ничего толком не поняв. Таких шансов в жизни много не бывает.

Роберт не звонил. Не звонил, значит, не нужна.

К концу рабочего дня Миле стало так тоскливо и жалко себя, что она могла разреветься от любого лёгкого толчка. Еле доработав, она вышла на улицу и медленно пошла домой, думая о том, как она встанет под душ и наревётся вволю.

Она прокручивала в голове вчерашний вечер снова и снова. Как он смотрел на неё в машине, как один раз обнял за плечи, и от этой близости кружилась голова и летали бабочки в животе. Неужели всё это была игра? Неужели он просто развлекался, пока его девушка отсутствовала?

А может, она всё придумала? Может, он действительно хотел её защитить, а Вероника — просто случайность, бывшая, которая не хочет уходить?

— Ну почему ты не звонишь? — шептала Мила, глядя на экран. — Почему?

Она представила, как он сейчас сидит в своей огромной квартире, пьёт вино, разговаривает с Вероникой. Или ещё хуже — не разговаривает, а целует её, обнимает, делает то, о чём Мила даже побаивалась мечтать в полную силу.

От этих мыслей становилось физически больно. Сжимало грудь, перехватывало дыхание.

«Господи, какая же я дура, — думала она. — Влюбилась. В мужика, который просто проявил элементарную человеческую заботу. Купил одежду, потому что ему не сложно. Подвёз, потому что по пути. Обнял, потому что пожалел».

А она уже размечталась.

Она представляла, как они просыпаются вместе в той огромной кровати с белоснежным бельём. Как он варит ей кофе, пока она нежится под одеялом. Как они гуляют по набережной, держась за руки, и никто не оборачивается, потому что они просто пара, просто двое, просто счастливы.

Она представляла его руки на своей талии, его губы на своей шее, его дыхание рядом. Представляла, как пахнет его кожа, как звучит его голос, когда он шепчет её имя.

— Мила, — шептала она сама себе, закрывая глаза. — Мила, очнись!

Но очнуться не получалось.

Она медленно шла к дому, не замечая ни прохожих, ни машин, ни вечерних огней. Только фонари над головой и тёмное небо.

Дома она первым делом включила воду в душе. Стояла под струями, пока кожа не покраснела, и плакала. Плакала беззвучно, чтобы соседи не слышали, чтобы никто не знал, какая она слабая и глупая.

Вода смывала слёзы, но не боль.

Вышла, закуталась в халат, села на кухне с кружкой чая. В квартире было тихо. Диван вернули из перетяжки — он стоял на месте, новый, красивый, пахнущий тканью. Но Мила смотрела на него и видела только пустоту.

— Зачем ты так со мной? — спросила она у пустоты. — Зачем появился, если не собирался оставаться?

Телефон на столе завибрировал.

Мила подскочила, схватила его — сердце ухнуло вниз, а потом подпрыгнуло к горлу.

Номер незнакомый.

— Алло? — голос дрожал.

— Мила, — сказал спокойный мужской голос. Тот самый. Холодный, с лёгкой картавостью. — Я не представился в прошлый раз. Но вы, кажется, догадались, кто я.

— Архитектор, — еле выдохнула она.

— Именно. Я звоню напомнить: если не сделаете., как я сказал, ваша жизнь, а твоя в первую очередь, превратится в ад. Не вздумайте со мной шутить, иначе…

— Иначе что? — спросила Мила, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— Иначе с тобой случится то же, что и с твоей тётей. Она ведь тоже не хотела отдавать то, что принадлежало семье. И что в итоге? Одинокая смерть в больнице. Никого рядом. Никому не нужная.

У Милы перехватило дыхание.

— Вы... вы убили тётю Женю?

— Я никого не убивал, — голос стал раздражённым. — Но она знала, что я ищу. Знала и молчала. А годы шли, здоровье уходило. Стресс делал своё дело. Я лишь немного ускорил процесс. Не напрямую, разумеется. Просто дал понять, что её прошлое не осталось в прошлом.

— Мразь, — выдохнула Мила.

— Оставь оскорбления. Используйте оставшееся время по назначению. Оба.

Связь прервалась.

Мила сидела, сжимая телефон, и не могла пошевелиться. Тётя Женя. Её любимая тётя…

Он давил на неё, запугивал…

— Тётя Женечка, — прошептала Мила, и слёзы потекли снова. — Тётечка, прости меня. Я не знала.

Она плакала долго, навзрыд, уткнувшись в ладони. Потом вытерла лицо, посмотрела на телефон.

Роберт.

Она должна ему позвонить. Должна сказать про звонок. Даже если он с Вероникой, даже если ему плевать, даже если она для него никто, он должен знать, что Архитектор убил её тётю. Что он угрожает ей. Что

Она набрала номер.

Гудок.

Второй.

Третий.

— Алло? — Голос Роберта. Уставший, но живой.

— Роберт, — выдохнула Мила. — Это я. Мне только что звонил Архитектор. Он... он убил мою тётю. Он напомнил мне про его условия, если мы их не выполним, он придёт за мной.

Пауза. Потом быстрый, напряжённый голос:

— Ты где?

— Дома.

— Сиди там. Я еду. Запри дверь и никому не открывай, кроме меня. Поняла?

— Поняла.

— Я скоро.

Связь прервалась.

Мила смотрела на телефон и чувствовала, как внутри, сквозь страх и боль, пробивается что-то тёплое.

Он едет.

Он не бросил.

Значит, не всё потеряно.