Глава 24. Архитектор

Дом Ильи Борисовича Смирнова стоял в глубине старого дачного посёлка, затерянного между Рублёвкой и Минским шоссе. Место было настолько закрытым от посторонних глаз, что даже навигаторы терялись в трёх соснах, предлагая «продолжить движение по грунтовой дороге, если она есть». Дорога была. И охрана была. И высоченный забор, за которым угадывался не просто коттедж, а настоящая архитектурная фантазия — смесь древнерусского терема с европейским модерном, такая, что сам Шехтель зачесался бы в гробу от профессиональной зависти.

Несмотря на «затерянность» местоположения его дом находился довольно близко от дома Филиппа Александровича Райкина, всего в двадцати минутах езды на машине, если знать дорогу. Но оба не поддерживали личных отношений, хотя и отлично знали про друг друга.

Сейчас Архитектор стоял у окна своего кабинета и смотрел, как летний дождь хлещет по стёклам оранжереи, где под специальными лампами нежились орхидеи невообразимых расцветок. Тоже любил выращивать цветы, как и Райкин. И ещё любил порядок. Во всём. В доме, в коллекции, в мыслях. И особенно — в чужих судьбах, которые можно было выстраивать, как здания, по собственному проекту.

Ему было сорок восемь. Высокий, сухой, с длинными нервными пальцами пианиста и глазами разного цвета — левый серый, правый карий, — что придавало его лицу выражение постоянной ироничной недосказанности. Кому-то он напоминал из-за этого кота и вызывал внутреннюю ухмылку, такую как у хозяина его любимого ресторана французской кухни Поля. У Поля давно жил и радовался жизни белокожий сфинкс с гетерохромией по кличке Эклер.

В молодости Илья стеснялся этой аномалии, носил тёмные очки даже в пасмурную погоду, потом привык, а после сорока начал считать своей фишкой. Люди запоминали. Люди боялись. А страх, как известно, лучший помощник в делах. Он даже освоил очень впечатляющий, особенно действующий на женщин, пронзительный мгновенный взгляд с едва заметным шевелением верхних век.

Илья Борисович Смирнов, известный в узких кругах под именем Архитектор, родился в Москве, в семье инженера и учительницы литературы. Никаких намёков на страсть к прекрасному в его происхождении не было, если не считать бабушкиного сундука, где среди выцветших фотографий и вышитых полотенец, доставшихся ей каким-то образом от её бабушки, хранилась маленькая иконка в серебряном окладе — скромная работа неизвестного мастера, но с таким тёплым, живым сиянием, что маленький Илья мог смотреть на неё часами.

Он не мог точно сказать, что именно его завораживало. Он был ещё мал и далёк от понимания цвета, композиции, сакрального смысла и не видел в ней окошка из мира земного в мир небесный, но когда брал иконку в руки, испытывал внутренний трепет и какое-то странное ощущение лёгкости.

Икона эта исчезла, когда ему было двенадцать. Мать продала её в каком-то антикварном магазине, чтобы купить зимние сапоги. Илья не плакал. Он просто запомнил это чувство — потери, пустоты, несправедливости. Его никто ничего не спросил. С ним никто не счёл нужным посчитаться. Дал себе слово, что, когда вырастет, будет собирать красивые вещи. Не продавать. Не терять. Владеть.

Он закончил Московский архитектурный институт, и, как многие студенты, перебивался случайными заработками. Но в отличие от однокурсников, которые проектировали гаражи и дачи, Архитектор искал другое. На блошиных рынках, в комиссионках, у старушек, которые выносили на помойку «барахло», доставшееся от умерших родственников. Он нюхал серебро, как собака нюхает след, и редко ошибался.

Первая серьёзная сделка случилась на пятом курсе. Ему попался небольшой серебряный оклад — потемневший, погнутый, с выпавшим камнем. Продавец просил копейки, не понимая, что держал в руках. Илья разглядел под слоем грязи тончайшую скань, различил клеймо мастера и понял: это начало XVIII века, работа придворных ювелиров. Он продал оклад через перекупщика за сумму, на которую можно было купить неплохую машину. Не купил. Вложил в новые покупки.

Вторая сделка определила всё. Ему предложили партию камней — мутных, невзрачных, похожих на битое стекло. Владелец, спившийся потомок старинного рода, уверял, что это «камешки от бабушки, царские ещё». Архитектор заплатил триста долларов, потому что что-то ёкнуло внутри. Чистое чутьё. Или, как он сам называл, «разговор с вещами».

Камни оказались уральскими демантоидами — редчайшими зелёными гранатами, которые в XIX веке ценились выше бриллиантов. В хорошей огранке, без сколов. Он продал их в Турции одному перекупщику за сто восемьдесят тысяч. Тогда, в девяностые, это были бешеные деньги.

С тех пор он перестал нуждаться. И начал коллекционировать по-настоящему.

К сорока восьми за плечами Архитектора было несколько десятков успешных аукционных сделок, закрытая база данных по русскому ювелирному искусству, обширная библиотека, включавшая дореволюционные каталоги мастерских Фаберже, и коллекция, которой мог бы гордиться любой музей. Иконы в драгоценных окладах, пасхальные яйца, серебряные братины, портсигары с вензелями великих князей, столовое серебро с клеймами лучших мастеров Петербурга и Москвы. Много чего.

Особое место занимали иконы. Архитектор не был религиозен, но чувствовал в них какую-то особенную, тёмную силу. Ему нравилось думать, что через эти вещи он прикасается к чужой судьбе, к чужой молитве, к чужой надежде. Иногда по ночам ему казалось, что иконы шепчутся. Он не пугался. Он прислушивался.

Мистика для Архитектора была не пустым звуком. Он верил, что старые вещи хранят память. Что камни могут помнить своих хозяев. Что они мстят, когда им не нравится новый владелец. Что золото впитывает энергию. И что если правильно построить коллекцию, то она станет не просто собранием красивых предметов, а настоящим оберегом, щитом, пропуском в иные миры. Или, как минимум, страховкой от неприятностей.

Именно поэтому, когда в его руки попали старые письма — переписка двух петербургских коллекционеров конца XIX века, — он прочитал их от корки до корки, выискивая крупицы информации о вещах, которые могли сохраниться до наших дней. Письма были куплены на аукционе в Лондоне, в папке с пометкой «Miscellaneous documents. Russian Empire»*. Никто, кроме Архитектора, не обратил на них внимания — ну, переписка, ну, какие-то купцы обсуждают какие-то покупки, скука.

А он нашёл.

- - -

*«Miscellaneous documents. Russian Empire» (пер. англ. – «Разные документы. Российская Империя»)