22

Бегом добравшись до Лондонского моста, мы ловим экипаж.

Пока мы едем, я замечаю, что перчатка на руке промокла, и в свете луны вижу, что на ладони, той, за которую держал меня Рид, расплылось темное пятно.

– Вы ранены? – спрашиваю я Ридлана, видя, как он сжимает правую руку в кулак.

– Пустяки, – безразлично отвечает он.

– Покажите, – настаиваю я.

– Всего лишь царапина.

Но я не отступаю:

– Вы порезались, когда схватили нож того типа за лезвие?

– Я сделал то, что должен был, – коротко отвечает он.

Он не дает мне шанса продолжить разговор, но, когда мы подъезжаем к дому, я повторяю, что рану должен осмотреть его доктор.

– Азмаля нет, – сообщает он, отдавая сюртук Сунь-И. – Следит вместо меня за одним человеком.

– Тогда позвольте мне обработать рану.

– Мне помощь не нужна.

– Вы меня защищали, это самое малое, что я могу сделать.

– Я затопила камин в твоей комнате, Рид, – сообщает ему экономка.

– Спасибо, Сунь-И.

– Вы позволяете слугам так фамильярничать?

– Сунь-И скорее часть семьи, скажем так. Как и Азмаль, – объясняет он, пока мы поднимаемся по ступеням на верхний этаж. – Сун, ты могла бы принести мне горячий коньяк, пожалуйста?

– Лучше бы крепкого чая, – возражает она.

– Предпочитаю коньяк, – отвечает Ридлан, но Сунь-И окидывает его взглядом, способным замораживать на месте.

– Но чай подходит идеально.

Когда мы подходим к двери, Ридлан пропускает меня в комнату, оформленную в темно-зеленых и серебристых тонах, богато обставленную, да, но с изысканной элегантностью. У дальней стены стоит большая кровать с балдахином, деревянный пол покрыт гигантским ковром с восточным орнаментом, а рядом с камином двухстворчатая распахнутая дверь ведет… в ванную.

В настоящую ванную комнату. И я застываю с открытым ртом.

– Когда я купил этот дом, здесь была гардеробная. Моим костюмам так много места не нужно, – объясняет Ридлан.

– Это прекрасно, – говорю я, входя и касаясь стен, которые выложены мозаикой из керамической плитки с голубыми, белыми и желтыми узорами.

– Эти плитки, «азулежу», привезли из Севильи. Мне хотелось такую же ванную комнату, как и в моей крепости в Гибралтаре.

– Той, где у вас гарем из семи любовниц?

Ридлан озадаченно приподнимает бровь:

– Гарем?

– Так говорят. Это неправда?

Он пожимает плечами:

– Если им нравится так думать, я переубеждать никого не стану.

В комнате также стояла большая ванна, медная и блестящая, и туалет, такие же, как те, что купил Арчи. Но мое внимание привлекает другое.

– Душ! – восклицаю я, встав перед тем, что любому человеку из будущего показалось бы грубой клеткой, больше похожей на вольер для птиц, соединенной с баком и рукояткой. – Как бы мне хотелось принять нормальный душ, как положено…

Принимать ванну неплохо, но мне нравится чувствовать льющуюся чистую воду; вода в ванне, грязная и мыльная, такой и остается, и я никогда не чувствую себя вымытой до конца.

– Если хотите, я позову Сун, она вам поможет.

– Нет, спасибо. Я здесь, чтобы помочь вам с порезом, – говорю я, беря чистое полотенце с полки и наполняя водой таз.

– Азмаль держит свои лекарства в том шкафу, – мотнув головой, показывает он, сдаваясь под моим напором.

В шкафчике с резными створками, также украшенными арабесками, стоят пузырьки, склянки, флакончики и прочие сосуды всех форм и видов, внутри – цветные порошки и жидкости, источающие слабый аромат специй и экзотических трав, все с этикетками для применения.

Будь мы в будущем, я бы сразу знала, что использовать, но здесь мне все незнакомо.

На одной из бутылочек, сильно пахнущей алкоголем, гвоздикой и цитрусом, написано: «Дезинфицирующее средство», так что я беру его без раздумий.

Перехожу к баночкам: мазь с запахом алоэ и зверобоя называется «заживляющая». Я не видела, насколько порез глубокий, но вряд ли она повредит.

– Я нашла все, что нужно, идемте.

Мы возвращаемся в спальню, где Ридлан садится прямо на пол у камина.

– На диване вам было бы удобнее, – замечаю я.

– Если я его испачкаю кровью, Сун рассердится, а я предпочитаю ее не раздражать. На самом деле это она тут всем заправляет. И я стараюсь как можно меньше беспокоить ее своим присутствием.

– Неужели есть кто-то, кто способен противостоять устрашающему Ридлану Ноксу?! Мое безграничное уважение Сунь-И, надо будет спросить ее, как ей это удается, – замечаю я, опускаясь на колени рядом с ним, согреваясь от огня позади нас.

– Вам это не нужно, я и так делаю все, что вы хотите, – хмыкает он с привычным нахальным видом.

– Я тоже делаю то, что вы говорите, Ридлан, – откликаюсь я, намочив полотенце в воде. – Снимите перчатку, – велю я, также снимая и свои.

– Даже не знаю, кто кого держит в кулаке.

– Вашу руку, – твердым голосом требую я.

Он протягивает мне руку ладонью кверху, в пятнах засохшей крови и с еще кровоточащей раной.

– В обморок падать не собираетесь? Добропорядочные барышни должны быть чувствительными.

– Но барышни, чувствительные они или нет, за свою жизнь видят больше крови, чем любой мужчина, – возражаю я, очищая порез, который, к счастью, оказывается не очень глубоким – швы накладывать не нужно. – Даже больше, чем вы.

– Или вы не такая и добропорядочная барышня. – После этих слов я с силой прижимаю пропитанный лекарством тампон к ране. – О! Нежнее, миледи!

– А вы меня не провоцируйте.

– Так вы лишаете меня всякого развлечения. И все же ваше прикосновение, каким бы резким оно ни было, все равно приятнее того раза, когда мне пришлось голыми руками извлекать пулю из бока и просить квартирмейстера прижечь рану раскаленным железом.

– Вы преувеличиваете.

Ридлан спускает с левого плеча подтяжку и выдергивает из брюк рубашку, открывая бок. От увиденного я дергаюсь и проливаю дезинфицирующее средство на платье.

– Убедились?

Смотрю на шрам, оставшийся от прижигания, темный, с палец длиной, на напряженном торсе с идеально очерченным прессом.

– Было очень больно?

– Ром стер воспоминания о боли.

После обработки рана уже не выглядит так ужасно, поэтому я наношу на ладонь Ридлана заживляющую мазь. Касаюсь края пореза кончиками пальцев, стараясь не вызвать кровотечение снова, а потом перевязываю чистым бинтом.

– Как новенькая, – произношу я, закончив.

Но Ридлан не отнимает руку, а вместо этого сжимает пальцы, и я осознаю, что мы впервые касаемся друг друга без перчаток. Ничего особенного в этом быть не должно, и все же прикосновение сбивает меня с толку. Кожа к коже. У Ридлана очень красивые руки, сильные, но изящные, с длинными пальцами и татуировкой на правом безымянном пальце. Это морской узел, не знаю какой, но он охватывает палец как кольцо.

– Что он означает?

– Обещание, которое я дал, захватив корабль Кройдона в результате мятежа. Я поклялся всегда защищать свою команду.

– И вы держите клятву? – спрашиваю я, так и не отняв руки.

– До последнего моряка.

– Как так произошло, что вы подняли мятеж?

– Я был вторым помощником на корабле «Виктори Блю», под командованием капитана Кройдона. Как-то утром мы нашли парня, помощника кока, он повесился на грот-мачте. Кройдон не счел необходимым проводить расследование, так как у парня не было семьи, но я завоевал доверие команды с первого дня, когда поступил во флот в двенадцать лет. И я не мог дать истории закончиться, как будто жизнь парня ничего не стоит. Спустя некоторое время я заметил, что один из молодых офицеров перестал есть, исхудал, поэтому я начал за ним наблюдать. Каждую ночь он входил в каюту Кройдона и выходил примерно через полчаса, так что я проделал в стене дырку, чтобы понять, что происходит.

– Он что-то с ним делал? – спрашиваю я, надеясь, что ошибаюсь в своих догадках.

– Он месяцами мучал его, так же как и помощника кока, который покончил жизнь самоубийством. Оказалось, что многие молодые офицеры пострадали от его издевательств, но молчали, чтобы избежать последствий. Им нужно было кормить семьи, а на флоте можно было заработать денег.

– Поэтому вы подняли бунт?

– Я потребовал вернуться в Плимут, чтобы Кройдон предстал перед трибуналом Королевского флота, но война с Наполеоном была в самом разгаре, мы не могли вернуться в порт. Получалось, что Кройдон мог распоряжаться нами по своему усмотрению. Мятеж был единственным выходом. – В его голосе звучит отвращение. – Это отребье получило по заслугам, с судом или без суда.

– Вы его убили?

Ридлан кивает:

– Прибил его яйца к фок-мачте и оставил тело экипажу, чтобы делали с ним все, что заблагорассудится. И если вы хотите спросить, то нет, мне не жаль, и да, я бы поступил так снова.

– Вы многих убили?

– Лишь тех, кто пытался убить меня или дорогих мне людей.

– Вы бы убили того человека, который напал на меня, в таверне?

– Разумеется, – без тени сомнения отвечает он, глядя мне прямо в глаза, и в его темной радужке отражаются языки пламени.

Кровь приливает к щекам, становится жарко.

– Если бы вам не нужна была моя помощь, я могла бы подумать, что дорога вам.

Ридлан переплетает пальцы с моими.

– Вижу, ваша рука уже прошла – больше никакой аллергии.

– Я так и не поблагодарила вас за чернила, которые вы мне подарили.

– Можете сделать это сейчас.

– И как же?

Когда он улыбается мне, я радуюсь, что уже сижу и не могу упасть.

– Позволив мне сделать вот это, – шепчет он. А потом подносит мою руку к губам и целует.

И это поцелуй не из тех легких прикосновений из вежливости. Это долгий, страстный поцелуй, и его губы оставляют пламенеющую дорожку на коже, сначала на тыльной стороне, затем на ладони и пальцах, до самых кончиков, которые ласкает его дыхание.

Я касаюсь пальцем его идеально очерченных губ, и мы смотрим друг на друга в тишине, которую нарушает только наше дыхание и потрескивание огня в камине.

Ридлан слегка наклоняет голову, приблизившись ко мне, и я повторяю его движения.

Он хочет меня поцеловать? Он сейчас меня поцелует? Мне бы хотелось, чтобы он меня поцеловал?

Наши лица так близко, что он мог бы услышать эти мысли, кружащиеся у меня в голове без ответа.

– Чай готов, – объявляет Сунь-И, входя в комнату без стука.

Что бы ни могло случиться между мной и Ридланом, оно растворяется без следа. Он тут же отпускает мою руку и вскакивает на ноги.

– Спасибо, Сун… А почему чашка одна?

– Ты не сказал, что нужно две, – коротко отвечает она. Любая другая служанка на ее месте рассыпалась бы в извинениях и побежала бы за второй чашкой.

– Ничего страшного, – говорю я, тоже поднимаясь. – Мне все равно пора возвращаться домой.

– Конечно, я провожу вас в кабинет. – Ридлан ведет меня в соседнюю комнату, где окно, через которое я вошла, все еще открыто.

– Э-э, спасибо, Ридлан, за… за… – За то, что тебя чуть не убили?

– За нескучный вечер? – подсказывает он, прислонившись к оконной раме.

– Да, назовем его нескучным, – соглашаюсь я, взбираясь на подоконник. – Доброй ночи.

– Уже почти рассвет, – замечает он.

– В таком случае хорошего дня, – исправляюсь я. – Мне жаль, что лишила вас сна.

– По правде сказать, я никогда много не сплю. – Он тянется через подоконник и отцепляет краешек кружевного подола от выступающего гвоздя. – До завтра, Ребекка.

– Как вы сами сказали, уже рассвет. Уже сегодня, – напоминаю я.

– Вы правы. Увидимся днем на скачках.

Решившись, я направляюсь к своему окну, хотя часть меня с удовольствием бы осталась и дальше разговаривать с Ридланом.

– Ребекка, – вполголоса зовет меня он. – Не забудьте прихрамывать – вы же уехали с бала из-за вывиха.