41

Я отдаюсь на волю его губ, которые так нежно накрывают мои, будто он боится, что я отстранюсь.

У меня даже мысли такой нет; запускаю пальцы в его густые темные волосы и приоткрываю губы, приглашая его продолжить.

Только сейчас я осознаю, как сильно этого хотела. В стоне, который вырывается у меня, слышится поровну желания и облегчения.

Мы отдаемся поцелую, наши языки находят друг друга, заключая перемирие после стольких словесных баталий.

Нежность уступает место лихорадочной жажде почувствовать друг друга всеми возможными способами.

Этот поцелуй, который ощущаешь каждой клеточкой тела и уже непонятно, кто его дарит, а кто получает, необходим нам как воздух.

– Я хочу умереть вот так, – шепчет Рид, оторвавшись от моих губ.

– Прежде чем умирать, поцелуй меня еще раз. – Он прижимает меня к себе, я забираюсь к нему на колени, и губы Рида снова касаются моих.

Поддавшись порыву, когда он тянет меня за собой на кровать, я опускаюсь сверху.

– Чертова рана, – рычит он сквозь сжатые зубы.

– Если тебе больно, я подвинусь.

Но он не позволяет, сжимая меня в объятиях.

– Даже не пытайся отодвинуться от меня.

– У тебя сейчас не хватит сил побежать за мной, – подшучиваю я.

– Но вполне хватит, чтобы сделать так. – И он рывком меняет нас местами. Я оказываюсь на спине, а Рид сверху, опираясь на руки по обе стороны от меня. Он наклоняется и целует каждый миллиметр кожи, которую открывает платье, от плеча к шее, под ухом, поцелуями прослеживает линию челюсти и наконец касается губ, которые сейчас уже не могут обойтись без него.

И не только без его губ.

Мне необходимо чувствовать его тело сверху, необходимо касаться обнаженной кожи, необходимо…

– Э-э… прошу прощения. – Возвращение Азмаля прерывает нашу идиллию. Он входит в комнату, протягивая Риду бокал с дымящимся напитком. – Как друг я не могу не радоваться, что вы… все прояснили, и я бы посоветовал вам продолжить «прояснять». Но как твой врач я все же советую быть осторожнее и воздержаться от физической активности еще несколько дней, или швы разойдутся.

– Но ты же потом мне их и поправишь, – шутит Рид, делая глоток. – Эта штука просто отвратительна.

– Допивай, это обезболивающее. – Азмаль снова выходит, напоследок сказав: – Оставляю тебя в руках Ребекки.

– Лучше в ее, чем в твоих, – кричит ему вслед Рид.

– Не беспокойтесь обо мне, ситуация вовсе не неловкая, – замечаю я.

– Азмаль для меня больше чем брат. Я, он и Сунь-И были изгоями, а теперь мы семья, которая выбрала друг друга. Они никогда не поставят тебя в неловкое положение.

– Так что же, – говорю я, гладя его грудь и прослеживая пальцем волнистые линии татуировок. – Больше никаких поцелуев?

– Ты шутишь? Мы только начали. Надо просто пересмотреть планы.

– Планы? О каких планах ты говоришь?

Рид медленно поднимает подол моего платья, открывая бедра. Долго смотрит, а потом издает тяжелый вздох.

– Ничего из того, что я мог бы объяснить словами. – Он снова склоняется надо мной и указательным пальцем приподнимает мой подбородок. – На чем нас прервали?

– Примерно… – кончиком языка я касаюсь его нижней губы, – на этом.

Одного поцелуя мне не хватает, и двух, и даже трех, мне нужно больше – и ему тоже.

– Твой кузен не обрадовался бы, узнав, где ты и чем сейчас занимаешься, – шутит Рид, не переставая меня целовать.

– Но он же не знает.

Хотя я и стараюсь касаться его бережно, у Рида вырываются стоны боли, а следом и ругательства.

– Господи, – шипит он, падая на постель и прижимая рану рукой. – Будь проклята душа того ублюдочного сукиного сына, который это сделал.

– По шкале от одного до десяти насколько тебе больно?

– Мне бы хотелось с героическим видом сказать, что один.

– Тебе не нужно строить из себя героя. Я видела рану, было бы странно, если бы она не болела. – Я поправляю ему повязку, которая от всех наших поцелуев немного сбилась. – Хочешь, попрошу у Азмаля еще лекарство?

– Не думаю, что он сможет еще что-то сделать.

– Я бы хотела тебе помочь, но просто не знаю… – Идея! На самом деле я знаю как. Спрыгиваю с кровати. – Я скоро!

– Ты куда?

– Нужно кое-что взять из комнаты.

Я тихонько перебираюсь к себе и так же возвращаюсь, забрав из своего набора на экстренный случай таблетницу, которую всегда ношу с собой.

– Вот и я, – сообщаю я Риду. Поправляю подушки, подкладывая их побольше ему под спину, чтобы было удобнее. – Держи, выпей, – говорю я, выдавливая одну таблетку из упаковки.

– Что это? – спрашивает он, разглядывая белую пастилку.

Дар божий, который не будут использовать по меньшей мере еще сто тридцать лет.

– Парацетамол: обезболивающее, лечит головную боль, зубную, боль в горле, в спине и в мышцах, облегчает симптомы простуды и еще понижает температуру, – объясняю я. – Также облегчает боль от менструации, но вряд ли тебе это интересно.

– Откуда это у тебя?

– Издалека… Давай, бери и пей, – уговариваю я, потянувшись к прикроватной тумбочке за графином с водой. – Подействует через двадцать минут.

Он без возражений делает, как я говорю, – выражение доверия, за которое надо отдать ему должное, – и протягивает руки ко мне:

– Иди сюда. Если ляжешь рядом, подействует быстрее.

Я устраиваюсь сбоку от него, положив голову ему на плечо, а руку на грудь, над раной:

– Вот так?

– Откуда ты? – неожиданно спрашивает он. – Теперь, когда ты знаешь все про меня, я хочу узнать все про тебя. – То, что за историей дебютантки, которая пишет детективные рассказы, скрывается что-то еще, я понял уже давно.

– Если я расскажу, обещаешь, что не сочтешь меня сумасшедшей? – с тревогой спрашиваю я, и желудок сжимается. – Потому что ничего более странного ты никогда не слышал.

– Если бы я не хотел об этом знать, то не спрашивал бы.

– Ладно. – Я с трудом сглатываю, набираю в грудь побольше воздуха, как будто мне предстоит прыгнуть в море с высоченной скалы. – Меня зовут Ребекка Шеридан, мне двадцать один год, я потеряла родителей, когда мне было восемнадцать, и я из Лондона. – Что ж, это было самое легкое. – Из Лондона будущего.

– Будущего? – Как я и ожидала, голос Рида звучит недоверчиво. – В каком смысле будущего?

– Того самого будущего. На самом деле тысяча восемьсот шестнадцатый год, который для тебя – настоящее, для меня – прошлое.

– Насколько давнее прошлое?

– Больше двухсот лет. – В комнате воцаряется тишина: Рид молчит, потому что раздумывает над тем, что только что услышал, а я жду его реакции.

Он озадаченно качает головой:

– Ты хочешь сказать, что ты… совершила путешествие во времени?

Я киваю.

– Я готов поверить тебе, но не хочу, чтобы ты дурачила меня. Откуда ты, Ребекка? – спрашивает он снова. – На самом деле.

– Боюсь, что, сколько бы ты ни спрашивал, ответ будет тот же, – уныло отвечаю я. – Но если ты мне не веришь, продолжать разговор бесполезно.

– Сделаем вид, что все так, как ты говоришь: и как ты попала из будущего в тысяча восемьсот шестнадцатый год?

– Вообще-то меня притащила сюда Гвенда Фэннинг.

– Женщина, которая работает в «Хэтчердс»? – спрашивает он еще более недоверчиво. – Хочешь, чтобы я поверил, что она колдунья или что-то в этом роде?

– Нет, вовсе наоборот: она ученая. Она профессор физики и высчитала координаты этого пространственно-временного портала между моим настоящим и девятнадцатым веком. Она привела меня сюда, когда мы были на исторической реконструкции в «Хэтчердс»… я просто перешагнула порог складского помещения и оказалась здесь.

– Я… в замешательстве.

– Еще бы. То, что ты не считаешь меня сумасшедшей, уже весьма неплохо.

– И чем ты занимаешься в будущем? Ты леди? Как это там работает? – Голос у него все еще звучит скептически, но я вижу проблеск надежды.

– Вовсе нет, наоборот. У меня нет титулов, и денег тоже, если ты об этом. Я изучаю египтологию в университете и…

– Университете?! – перебивает меня он, похоже, больше удивленный этим фактом, чем моим путешествием во времени. – Женщины могут учиться?

– В будущем в этом уже нет ничего необычного. Более того, до определенного возраста и мужчины, и женщины просто обязаны получать образование.

– Прости, продолжай.

– Я работаю неполный день в университетской библиотеке, но также с удовольствием читаю романы об эпохе Регентства, к чему мои коллеги относятся свысока. Пишу диссертацию…

– Черт! – пораженно восклицает он. – Я был готов к странной истории… но не настолько странной.

Я сажусь, чтобы видеть его лицо.

– Знаю, я тоже не верила, когда все мне говорили, что вокруг тысяча восемьсот шестнадцатый год, и все же… Можешь не верить мне, Рид, я понимаю, но, пожалуйста, не считай меня сумасшедшей.

– Но я тебе верю, Ребекка. – Он говорит серьезно, стирая все мои сомнения. – И знаешь почему?

– Из-за парацетамола?

– Потому что я видел свет в тот день, в «Хэтчердс». Я следил за Максимом Дювилем, зашел за ним в магазин, притворился, что рассматриваю книги, а сам слушал его разговор с продавцом, и тут вдруг полки передо мной исчезли. Яркая вспышка света ослепила меня, а когда я снова открыл глаза, ты уже падала на меня, и вырез платья у тебя был весь в сливках… Господи, что бы я сейчас сделал с этими сливками… Прости, это к делу не относится. До этого тебя в магазине не было. Ты появилась из ниоткуда.

Он мне верит. Рид мне верит. Он первый человек, кроме Гвенды, кто узнал, что я не из этого времени.

– Спасибо.

– За что?

– За то, что поверил мне.

– У тебя на ногах еще была та нелепая обувь, – продолжает он, улыбаясь, явно веселясь.

– Кеды «Конверс».

– И ты хотела заплатить за книги той черной штукой…

– Смартфоном. Через двести лет у всех такой будет.

– Зачем он нужен?

– При помощи смартфона можно сделать все что угодно: разговаривать с людьми, которые живут в другой части страны, видеть их как будто вживую, заказывать еду, делать фотогр… Через несколько лет изобретут способ делать портреты людей и пейзажи, и для этого не придется позировать часами, достаточно будет нажать пальцем на кнопку.

Он слушает меня с непонимающим видом.

– И твоя смарт-штуковина тоже может все это делать?

– Там можно слушать музыку без живого оркестра, можно писать… Когда тебе станет лучше и ты сможешь прийти ко мне, я тебе покажу.

– Вот почему ты никогда не казалась мне сумасшедшей: ты говоришь необъяснимые, нелепые вещи, но так естественно и уверенно, что ты определенно в своем рассудке.

– А откуда, как ты думаешь, я узнала, что Принц Леопольд победит на дерби в Эпсоме? Я в смартфон загрузила несколько книг, которые мне нужны были для диссертации, и в одной из них есть результаты всех официальных скачек и чемпионатов в эпоху Регентства.

Рид сморит на меня широко раскрытыми глазами:

– Так, получается, раз ты уже знала результат, то ты сжульничала?

Я с виноватым видом пожимаю плечами:

– Ну, я не стала бы использовать именно это слово…

– Унизить моего брата было крайне приятно, но после такого, моя дорогая, я искренне тобой горжусь. – Он берет меня за талию и сажает на себя сверху. – Знаешь, мне кажется, на корабле ты мне будешь просто необходима.

– А я тебе говорила. – Я наклоняюсь к нему за поцелуем.

– Теперь, раз уж ты оказалась здесь, ты останешься в моем настоящем – или вернешься в свое?

Поправка: объяснить, откуда я прибыла, было самым легким. А вот этот вопрос хуже всех, на которые мне приходилось отвечать.

– Я уже не знаю, – неуверенно отвечаю я. – По правде сказать, я должна вернуться. Гвенда высчитывает, когда снова откроется пространственно-временной портал. Я попала сюда на время – во всяком случае, так планировалось изначально.

– А сейчас? – Губы Рида едва касаются моих при каждом слове. – Если миссис Фэннинг завтра скажет тебе: портал открыт, можешь возвращаться в будущее?

– Понятия не имею, – искренне признаюсь я. – Если бы не дело Эмили, в котором еще многое неизвестно, и возможный побег Наполеона, который нужно предотвратить, я бы сразу согласилась.

– Только из-за Эмили и Наполеона? – Взгляд Рида спрашивает то, что он не озвучивает вслух. А ради меня?

– Гвенда просила меня о двух вещах: не дать себя убить и не влюбиться. И если в том, что касается первой части, я еще могу приложить усилия, то во втором случае – нет, – признаюсь я. – Больше нет.

Рид гладит мои обнаженные руки, и по коже бегут мурашки.

– Я не смог бы дать определение, что такое любовь, Ребекка, но кожей чувствую больше, чем могут сказать слова.

– За такое краткое время вся моя уверенность превратилась в сомнения, и я уже не знаю, хочу ли того же, что и месяц назад, – признаюсь я.

– Когда наступит момент, решай сама, собственной головой.

– Мое положение кажется тебе таким затруднительным?

– Я не хочу влиять на твое решение, Ребекка.

Нас прерывает легкий стук в дверь.

– Сожалею, что беспокою вас, – раздается голос Азмаля из-за закрытой двери. – Но я заметил, что в доме Ребекки зажигают свет. Думаю, вам стоит об этом узнать.

Рид раздосадованно фыркает:

– Как бы мне ни тяжело было это говорить, но тебе лучше пойти домой.

– Я вернусь завтра вечером, – заверяю его, слезая с кровати. – Оставь себе парацетамол: можно принимать по таблетке каждые четыре часа, если боль не прекратится. Наслаждайся эффектом, потому что изобретут его только в тысяча восемьсот семьдесят восьмом году.

Рид провожает меня до «моего» окна в своем кабинете, где мы прощаемся.

– Не знаю, какой это поцелуй – на ночь или уже с добрым утром, – замечает он, наклоняясь к моим губам.

Его поцелуи – лучшее, что мне довелось испытать, с ним я чувствую себя желанной как никогда прежде.

– Иди, – просит он, разрывая наши объятия. – Или твой кузен узнает, где тебя искать.

– Отдыхай, не заставляй меня волноваться за тебя.

Он помогает мне перебраться через подоконник и смотрит мне вслед, пока я не забираюсь к себе в комнату, где машу ему, перед тем как раздеться и лечь в кровать.

Но вместо того, чтобы задернуть шторы, как обычно, я оставляю их открытыми.

Когда я спускаю платье сначала с правого, потом с левого плеча и оно падает к моим ногам лужицей голубого шелка, я все еще вижу Рида у его окна.

Затем я нарочито-медленно распускаю шнуровку корсета и кладу его на кровать.

И он все еще стоит там, когда я развязываю ленточку у выреза нижней рубашки, которая опускается вниз следом за платьем.

Больше из одежды на мне ничего не осталось. В тусклом янтарном свете газовой лампы я стою перед ним полностью обнаженной.

Мне никогда не приходило в голову вот так внезапно устраивать фокус с раздеванием перед кем-либо, и все же сейчас это показалось самым естественным.

Рид так и стоит у окна, когда я выключаю свет.

И он все еще там, когда я ложусь в кровать.

Там, когда я закрываю глаза.

А когда я просыпаюсь через несколько часов, еще до прихода Люси, на подоконнике лежит белая роза и записка.

«Раздеваться для меня, когда я не могу тебя коснуться, – удар ниже пояса. Если хочешь меня убить, хотя бы не заставляй так долго мучиться.

Р. Н.».