43

– Ты разгадал шифр? – радостно спрашиваю я. Ну правда, если бы он, шпион, не справился, то кто бы смог? – И что там? Что написано?

Рид качает головой:

– В будущем хорошие манеры уже не нужны? Никакого приветствия, поцелуя, ни «как себя чувствуешь»…

Я подхожу к нему, сажусь на край ванны:

– Как ты себя чувствуешь?

– Подлиза, – вздыхает он, не отвечая. – И кроме того, ты слишком одета. Прошлой ночью, помню, на тебе не было ничего.

– Ты, случайно, не хочешь сказать, что, прежде чем узнать, как ты расшифровал письма Эмили, я должна раздеться?

– Я хочу сказать, что ты могла бы составить мне компанию. – Рид ловит ленточку моей ночной рубашки и тянет за нее, развязывая бантик.

– Сделаем так: сначала ты расскажешь, как подобрал шифр, а потом я могу снять что-то из одежды на твой выбор.

– Но на тебе только ночная рубашка, – с лукавой улыбкой замечает он.

– Тебе повезло.

– Но ты сильно облегчила мне задачу, тебе не кажется?

Рид берет одно из писем Эмили и протягивает мне. Судя по дате, это первое, на котором появилась рамочка из иероглифов, то, которое она просила сохранить.

– Это ключ к шифру, который она прямо просит тебя сохранить. Край листа украшен этими иероглифическими символами, всего их двадцать шесть, и они соответствуют буквам – но не в алфавитном порядке.

– И как ты понял, какой символ какой букве соответствует? – спрашиваю я. – Кажется, это тут никак не объясняется.

– Эмили и не объясняет, – соглашается Рид. – Но показывает. Посмотри, как текст начинается с новой строки, даже когда нет необходимости, даже когда на предыдущей оставалось достаточно места.

– Она разбивает фразу и начинает с новой строки, да. – Я присматриваюсь повнимательнее к тому, что указал Рид: я думала, что это просто такой стиль, что Эмили привыкла так писать. Мне никогда не нужно было писать письма от руки – когда-то давно приходилось, в школе, но обычно я пишу только электронные сообщения, а там новая строка проставляется автоматически. – А все слова, с которых начинается каждая строка, каждый раз начинаются с разных букв! – замечаю я.

– И почему, как ты думаешь? – подсказывает мне он, запрокинув голову назад, на край ванны.

– Потому что первая буква первого слова первой строки соотносится с первым иероглифом? – предполагаю я. – А первая буква второго слова – со вторым?

– Именно, – удовлетворенно подтверждает Рид. – Возьми следующее письмо от Эмили.

Я послушно беру листок:

– Это? – Но когда я открываю письмо, из него выпадает листок с текстом, написанным почерком Рида, который я теперь легко узнаю. – Ты «перевел» то, что она написала?

– Я должен был проверить, верна ли теория. Верна.

Я читаю вслух:

– «Боюсь, что Максим читает мои письма. После свадьбы его отношение ко мне изменилось: он стал холоден, отстранен, необщителен. Не осталось ни следа той страсти, с которой он за мной ухаживал. Не обращай внимания на текст этого письма или следующего. P. S. Шифр всегда смещается на одну букву. Я буду писать тебе так часто, как смогу. Не бросай меня. Эмили».

Я не верю своим глазам.

– Охренеть, – вырывается у меня. 1816 год явно влияет на мою способность выражаться.

– Круг сужается, и в центре него Максим, – замечает Рид.

– А что значит «всегда смещается на одну букву»? – непонимающе уточняю я.

– Что в следующем письме иероглифы с буквами алфавита совпадают иначе: первая буква первого слова первой строки уже соответствует не первому иероглифу, а второму, первая буква слова второй строки – третьему, и так далее. В третьем письме уже будет смещение на два места, в четвертом – на три. Таким образом, шифр всегда меняется. Благодаря такому способу зашифрованные послания без ключа практически невозможно разгадать, – объясняет он.

– Я поняла! Как «Энигма»[36] нацистов! – восклицаю я.

– Кого? – переспрашивает Рид.

– Было бы неправильно сказать «немцев», потому что не все немцы были нацистами, но Германию через сто с чем-то лет возглавит политическая партия, чьи экспансионистские цели приведут к объявлению войны с практически всей Европой, и с тысяча девятьсот тридцать девятого по сорок пятый там будет настоящий ад.

– Как сделал Наполеон?

– Более-менее. Даже хуже.

– А что за «Энигма», которую ты назвала?

– Это очень сложная машина, которую нацисты использовали для отправки зашифрованных сообщений, она основывалась на меняющемся шифре, который действительно было невозможно расшифровать без ключа, как ты и сказал.

– А у нас, англичан, была своя «Энигма»? – с любопытством спрашивает он.

– Лучше! Как раз англичане и расшифровали код «Энигмы», – с довольным видом заявляю я. – А что ты скажешь про другие письма Эмили? Ты их уже расшифровал?

– Еще нет. Задачка предстоит та еще. Она отправила тебе десятки писем, на расшифровку всех понадобится несколько дней.

– Понимаю, – отвечаю я, возвращая листы обратно на столик. – Кстати, ты так и не рассказал, что было в том футляре, который ты забрал из комнаты Харлоу.

– Иди сама посмотри – он там, на моем письменном столе.

Я иду туда и возвращаюсь с футляром, из которого достаю содержимое.

– Похоже на какие-то чертежи… кораблей. Или что-то подобное, – разглядывая их с озадаченным видом, решаю я. Потом взгляд падает на нижнюю часть таблиц. – Они из Адмиралтейства! Так это… это и есть пропавшие документы?

Рид кивает:

– Это чертежи двух подводных кораблей. Полагаю, тот, кто украл их, хотел с помощью подобного корабля добраться до острова Святой Елены и высадиться там – патрули королевского флота ничего бы не заметили, – объясняет он. – «Орел» крупнее, может нести груз в сто четырнадцать тонн, длиной он восемьдесят четыре фута, шириной восемнадцать, оснащен двумя паровыми двигателями мощностью в сорок лошадей. «Этна» поменьше, всего сорок футов на десять, и грузоподъемность всего двадцать три тонны. Они могут нести команду из тридцати специально отобранных моряков и четырех инженеров. Проект предполагает также наличие вооружений – двадцать торпед[37]: они идеально подходят для ведения боя в случае войны в море.

– Это же… подлодки! – пораженно восклицаю я. – Они хотели устроить Наполеону побег на подлодке!

– Название подходящее.

– Так их будут называть в будущем. Их будут использовать во всех войнах двадцатого века. Они будут уже не такие, гораздо сложнее технически, но Германия потопила практически каждое десятое судно английского флота, гражданского и военного, при помощи своих подлодок U-Boot[38].

– Все те же нацисты, о которых ты упоминала раньше? – уточняет он.

– Да, – подтверждаю я. – И как же они хотели помочь Наполеону сбежать?

– Думаю, переодев его в форму охранника. Заговорщики бы высадились, нашли его, переодели и забрали с собой. Потом, возможно, они собирались причалить у находящегося поблизости острова Вознесения или Тристан-да-Кунья и оттуда уже отправиться на Европу с целым флотом снаряженных военных судов.

– Хорошо задумано.

– Королевский флот поручил сделать эти подводные лодки Фултону, инженеру, который их спроектировал, в качестве дополнительных ресурсов. Когда чертежи исчезли, меня вызвали обратно в Лондон.

– И теперь подозрения падают на Максима, – предполагаю я. Скручиваю листы и убираю обратно в футляр. – Теперь я понимаю, почему Эмили хотела, чтобы эти чертежи попали в «Кроникл», – чтобы остановить заговор.

– Я выполнил свою часть сделки. – Его взгляд приковывает меня к месту, он ждет моего хода. – Твоя очередь, Ребекка.

– Ты имеешь в виду, что мне нужно раздеться и присоединиться к тебе в ванне?

– Именно это.

Я встаю и подбираю легкий, неощутимый подол батистовой ночной рубашки, продолжая смотреть Риду в глаза, взгляд которых разжигает внутри пожар.

Медленно поднимаю ткань, сначала до лодыжек, потом открывая икры, колени, бедра, но так, чтобы кружева по краю все еще прикрывали пах.

– Тебе нравится испытывать мое терпение, да? – выдыхает Рид.

– Странно, что ты только сейчас это понял.

– Или ты сама ее снимешь, или ее сниму с тебя я.

– У меня другой вариант. – Перелезаю через край ванны в воду, встаю между его ног. Повернувшись спиной к нему, опускаюсь, пока вода не доходит до бедер, а затем стягиваю ночную рубашку через голову и бросаю на пол.

Теперь уровень воды в ванне поднялся, и густая пена мягко укрывает меня по плечи.

– Коварное создание, – шепчет мне на ухо Рид, обнимая меня за талию и прижимая к груди.

– Но как же твоя рана, – напоминаю я.

– С ней все в порядке.

– Тебе не больно?

– Эта боль ничто по сравнению с той, что причиняешь мне ты, когда смеешься надо мной.

– А теперь, когда на мне ничего нет и я с тобой в ванне, что ты намерен делать? – Правда в том, что я немного нервничаю. Даже слишком нервничаю. Я никогда в жизни не оказывалась с мужчиной в таком виде. Я чувствую напряжение, но также… и любопытство.

– Я намерен тебя помыть.

– Помыть? – озадаченно переспрашиваю я, поворачиваясь к нему.

– Позволь дать тебе насладиться настоящей ванной. – Он берет губку и кусок мыла с латунной полочки, прикрепленной к ванне. Опускает их в воду, натирает губку мылом, и я сразу же узнаю аромат, который наполняет влажный воздух комнаты: мята и лакрица.

Он сдвигает мою косу и мягкими движениями массирует плечи.

– М-м-м… – С моих губ срывается стон удовольствия.

– И это я только начал. – От его негромкого смеха вместе с прикосновениями по телу проходит дрожь.

Он оставляет след поцелуев на моей шее, и я оборачиваюсь, перехватывая его губы, сгорая от желания ощутить его ласкающие прикосновения.

Внимание Рида переходит с плеч ниже, к зоне декольте, и с губки, которой он касается кожи, стекают водопадики пены.

Губку сменяют прикосновения рук, нежно сжимающих мою грудь, а подушечки пальцев дразнят едва выступающие над водой соски.

Наше дыхание становится быстрым и тяжелым, поцелуи, вместо того чтобы насыщать, вызывают лишь большую жажду.

Правая рука Рида спускается вниз, сначала мне на живот, потом между бедер, которые я инстинктивно сжимаю.

– Что ты делаешь? – шепчу я ему в губы.

– Прислушиваюсь к тебе.

– Но я ничего не говорю.

– Ты – нет, а твое тело – да.

Его указательный палец касается меня в интимной ласке, и я дрожу в его руках.

– О-о-о, – вырывается у меня новый стон.

Он повторяет движение сверху вниз, медленно, и я выгибаюсь от удовольствия, а потом он останавливается:

– Еще?

– Да, еще, – хватает сил ответить у меня. – Прошу тебя, пожалуйста.

– Прошу тебя, пожалуйста, – передразнивает меня он. – Так вежливо и кротко.

– Рид, – умоляю его я, изгибаясь от желания.

– Раскрой ноги, – велит он, и я без колебаний делаю, как он говорит, и получаю в награду еще ласку.

– Умница, моя Ребекка.

Я опускаюсь на его грудь, запрокидываю голову ему на плечо, и его губы глубоким поцелуем дарят мне удивительное наслаждение.

Его указательный палец проникает внутрь, вызвав резкую боль, которую тут же сменяет горячая волна удовольствия.

Стоны не успевают прозвучать, он ловит их своими губами.

– Если хочешь, я остановлюсь, – предлагает он, останавливаясь и убирая руку.

– Нет!!! – восклицаю я, будто он отобрал то, что мне дороже всего. – Рид, не останавливайся.

– Тогда я продолжу. – В его голосе слышится удовлетворение от того, что я полностью в его власти.

На этот раз пальцев два, он действует бережно, но я с жадностью жду его прикосновений и почти чувствую отчаяние из-за того, что мне недостаточно.

Подаюсь бедрами вперед и назад, подчиняясь заданному ритму, который ведет меня к чему-то.

Ощущение одновременно истомы и напряжения в нижней части живота усиливается, а пальцы Рида двигаются все настойчивее. Будто невидимая нить уносит меня все выше и выше, и мне не терпится прыгнуть.

Не знаю куда, но хочу прыгнуть.

– Я тебя слышу, – шепчет Рид мне в губы. – Давай сейчас.

И что-то взрывается у меня внутри, нить рвется, и я падаю в прекрасную пустоту, а потом разрываюсь на кусочки.

Кажется, это был мой первый оргазм. Я никогда прежде не ощущала тело так: я чувствовала его целиком, от головы до пят, вплоть до каждого атома.

Я сама касалась себя там, другие парни меня касались, но никогда не происходило ничего даже близко похожего. Мне нравилось, но никогда до такой степени.

Все, что я чувствую сейчас, – это потрясение, шок и восхитительное изнеможение.

– Я безумно хочу тебя, – шепчет Рид, целуя местечко под моим правым ухом. – Если бы не эта дурацкая рана…

– Я хочу еще, хочу тебя еще больше, – признаюсь я тихо, и голос мой больше похож на вздох. Оборачиваюсь к нему: – Спасибо. – Можно ли сказать что-то глупее? Не знаю, но именно это мне вдруг приходит в голову.

Он улыбается мне с видом человека, который покорил новый континент.

– Мне было приятно.

– Кстати, об этом… – начинаю я, обхватывая его за плечи. – А что, если сейчас твоя очередь «мыться»?

– Если я почувствую твои прикосновения, то едва ли смогу сдержаться. – Его ладони опускаются с моих бедер к ягодицам, и он жадно сжимает их, усаживая меня к себе на колени, давая ощутить свою эрекцию. – Но не сегодня.

По-прежнему прижимая меня к себе, Рид поднимается и со мной на руках выходит из ванны и несет меня в спальню.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, дрожа от перепада температуры.

– Мы идем в кровать, – отвечает он, как будто это самое естественное, что может быть, и укладывает меня на постель, где уже расстелено мягкое полотенце.

– Мне холодно.

Рид ложится рядом и притягивает меня к себе в объятия:

– Я тебя согрею.