54

Я не должна беспокоиться, но нервничаю. Бал будет чем-то неслыханным, и никто об этом не подозревает, особенно тетя Кальпурния.

Прическа, макияж, платье и украшения после вчерашней генеральной репетиции выглядят еще лучше.

Но вместо туфель я надела свои кеды.

Это мой бал, меня не выпустят с центра зала, так что раз уж мне придется танцевать весь вечер, то пусть хотя бы будет удобно.

Как и на любом достойном крупном мероприятии, я вхожу в зал последней, когда собираются все гости.

Мы с Арчи ждем наверху лестницы, пока не сообщат, что можно спускаться.

– Нервничаешь? – спрашивает он меня.

– Не из-за того, о чем ты думаешь.

Он вскидывает бровь:

– А от чего же?

– Увидишь.

– Мама тебя убьет, когда увидит эти нелепые туфли, ты же знаешь, да?

– Когда она их заметит, будет уже слишком поздно.

Двери зала распахиваются, шум голосов становится громче.

– Идем.

– Арчи, спасибо, – благодарю кузена я, повернувшись к нему. – Знаю, сегодня вечером тебе меньше всего хочется быть на светском мероприятии.

– Я бы не пошел на это ради кого-то другого.

Мы подходим к порогу бального зала, который украсили еще лучше, если это вообще было возможно, цветочными композициями, которые выбрала тетя. Оркестр начинает играть музыку, которую мы с ними выбрали для вступления: We Found Love Рианны.

Арчи, моя тетя и даже швейцары недоуменно переглядываются.

Мой кузен растерянно смотрит на меня:

– Музыканты пьяны.

– Они совершенно трезвые, – возражаю я. – Идем танцевать?

– Как? – не понимает он.

– Как захочешь. – Вытаскиваю его в центр зала, на ходу придумывая движения и сочетания пируэтов, подскоков, кручения под руку и повороты. Я соединяю шаги кадрили, схему буланже и танец-шествие из полонеза.

И впервые за эту неделю вижу улыбку Арчи.

После первого танца предполагается начало фуршета: в зал с золотыми пирамидами на подносах входят официанты.

Воздух наполняется аппетитным ароматом жареной еды.

– Что это за… палочки? – с любопытством спрашивает леди Селеста, беря одну и рассматривая.

– Картофель фри. Ешь, пока горячий.

Ее удивление оправдано: картофеля фри в Англии не будет еще лет тридцать.

Она откусывает маленький кусочек, и выражение ее лица меняется на радостно-удивленное:

– Очень вкусно!

– А если окунуть в майонез, будет еще вкуснее, – предлагаю я, указывая на чашечки с белой взбитой массой.

Миссис Брай отнеслась к моему предложению крайне скептично, но, пожарив горсть картошки по моему рецепту и попробовав, она и вся кухня съели целый ящик картофеля.

– Это не те закуски, о которых мы договаривались, – ворчит тетя Кальпурния, разглядывая золотистые диски с красным соусом и белыми каплями.

– Это вкуснее, поверь.

Тетя с опаской пробует немного, затем еще и еще.

– Восхитительно. Как это называется?

– Пицца. – Ладно, это не совсем настоящая «современная» пицца, но издалека похоже.

– А что за начинка? – спрашивает тетя, беря второй кусок.

– Белая – расплавленный сыр, красная – помидор.

– По-помидор? – Тетя Кальпурния чуть не падает. – Это из моего украшения стола?

– Просто превосходно! – бубнит дядя Элджернон с набитым ртом и двумя пиццами в каждой руке.

– Налейте мне еще глоток этого нектара, – обращается к официанту Веллингтон.

– Осторожнее с ним, герцог. – Нектар, о котором он говорит, – это «Секс на пляже». Я научила Норберта его готовить. Как только мы обнаружили в подвале запасы водки, оказалось делом двух минут добавить в нее апельсиновый сок, персиковый ликер и клюквенный сок.

– Ребекка, – слышу я за спиной, и кто-то легко похлопывает меня по плечу. Я оборачиваюсь. Позади стоит Аузония. Все-таки пришла!

– Ты приняла приглашение.

– У тебя есть минутка? Я бы хотела… э-э… спросить тебя… – Аузония медлит, и вид у нее раздосадованный, и она не машет веером с обычным видом собственного превосходства. – Твои украшения выглядят божественно.

Если я правильно понимаю, она просит меня о разговоре наедине.

– Идем, Аузония, подышим воздухом в саду перед танцами, – предлагаю я.

И она с непривычной для нее покорностью идет за мной, точно собачка.

– Хочешь верь, хочешь нет, но я рада, что ты пришла, – искренне признаюсь я, ведя ее к фонтану в центре.

– О, избавь меня от любезностей, Ребекка, тебе не идет. Поговорим о Максиме: я хочу знать все, что ты выяснила про него и Эмили.

– Цветка под названием «хочу» даже в королевском саду не найти, – останавливаю ее я. – Ты сначала объясни, почему тебе нужно знать то, что знаю я, а я решу, стоит ли делиться с тобой – и чем именно.

– Вчера Максим приходил к нам на чай; он теперь всегда наносит нам визиты во второй половине дня, и моя мать обычно делает вид, что у нее какое-то неотложное дело, и оставляет нас одних на несколько минут. Я напрямую спросила его про драгоценности Эмили, к которым, как я обнаружила, принадлежит и моя брошь, и поинтересовалась, почему он ничего не сказал, когда увидел ее на мне.

– И?..

– Он ответил, что не хотел наводить меня на мысли, что брошь напоминает ему об Эмили.

– Вот хитрожо… – вырывается у меня, но я вовремя осекаюсь. – Прости, Аузония, продолжай.

– Я также спросила, почему он их продал, а он ответил, что после ухода Эмили не хотел хранить никаких воспоминаний о ней.

– Ты же знаешь, что это ложь, правда? Он продал их раньше, когда она еще была жива, и против ее воли.

Аузония кивает:

– Да. Я поняла, что это ложь. Невинная и простительная, но все же ложь.

– Невинная и простительная?! – восклицаю я. – Не глупи, Аузония! Ты не настолько наивна.

– Я сделала, как ты предложила: сказала Максиму, что хотела бы посетить поместье в Сомерсете, а он промолчал.

Шах.

– Ах вот как?

– И мне показалось это довольно странным: обычно в такой маленькой просьбе не отказывают девушке, за которой ухаживаешь. Поэтому я стала настаивать, предложила устроить на выходных игры на свежем воздухе, а он возразил, сказал, что не хочет ехать в Сомерсет, что не понимает этого моего желания… – Аузония начинает говорить все более эмоционально. – А я тогда заметила, что в любом случае мой отец захочет осмотреть его владения, прежде чем обсуждать наш брачный контракт, и…

– И?.. – подбадриваю я Аузонию.

– И он как взбесился, обвинял меня в том, что мне важны только деньги и что я избалованная, и до такой степени обиделся, что даже не пришел с визитом сегодня. – Аузония надувает губы и скрещивает руки на груди. – Это подозрительно.

– То есть, прости, ты считаешь подозрительным не то, что он продал драгоценности жены, которую нашли мертвой две недели спустя, а то, что он не пригласил тебя в поместье в Сомерсете? – изумленно спрашиваю я.

Как-то странно у Аузонии голова работает.

– Ну, я рассчитываю, что поклонник с серьезными намерениями будет удовлетворять мои пожелания, разве не так? Он всю оставшуюся жизнь сможет меня разочаровывать, так что я хочу пользоваться этой властью, пока есть возможность.

Ее слова меня поражают: я не ожидала, что она настолько реалистично смотрит на мир.

– Так что? Ты расскажешь мне, что узнала? – спрашивает она.

– Знаешь, почему он не отвезет тебя в поместье в Сомерсете? Потому, что большую часть приданого Эмили он продал. Должен был вернуть его майору Фрэзеру, но вместо этого делает все возможное, чтобы этого избежать, так как у него, наверное, ничего и не осталось.

– Продал?! – Аузония удивленно моргает.

– И горе тебе, если ты кому-нибудь расскажешь еще кое о чем, – клянусь, я знаю тех, кто навсегда закроет твой охочий до сплетен рот: у Максима и Джемаймы тайный роман. И, судя по последним письмам Эмили, Джемайма беременна.

Аузония прижимает руки ко рту:

– Не может этого быть!

– Я видела, как они тайком целовались в переулке недалеко от Ковент-Гардена.

Аузония отводит взгляд и мрачнеет.

– Теперь понимаю.

– Что?

– Максим предложил пригласить ее в гости, как только мы поженимся. Сказал, что чувствует себя обязанным присматривать за Джемаймой после того позора, который Эмили навлекла на всю свою семью. А на самом деле, если все обстоит так, как ты говоришь, они просто продолжат свои тайные отношения.

– Вижу, ты быстро соображаешь.

– Он хочет быть с ней, но ему нужно мое приданое, – говорит Аузония скорее себе, чем мне, сердито фыркнув. – Но зачем ему деньги? Будь у него карточные долги, об этом бы пошли слухи.

– Похоже, он замешан в серьезной политической схеме, для которой ему и понадобились деньги, – говорю я, не раскрывая всего. – Теперь ты веришь моим подозрениям о том, что он приложил руку к смерти Эмили? Я проводила расследование вместе с Ридланом Ноксом, и Максим пока главный подозреваемый.

– Ты нас видела, да? Меня и Максима в лабиринте Воксхолл-Гарденз?

– Да. Но, как видишь, никаких слухов я не распускала.

Благодарить меня она и не собирается.

– Хорошо, можем возвращаться в дом. – Аузония снова собрана, поправляет платье и улыбается как ни в чем не бывало. – Если я узнаю что-нибудь еще, то сообщу. Но хочу заметить, Ребекка, ты мне все еще не нравишься, и мы с тобой – не подруги.

– Не переживай, к дружбе с тобой я и не стремилась.

– Довольно экстравагантный бал, – замечает Чарльз Резерфорд, когда я возвращаюсь. – Должен ли я предположить, что каждый прием, который вы будете устраивать, будет проходить именно так?

– Не исключено, – отвечаю я, гордясь результатом своих трудов. – Но гостям нравится, и блюда, как мне кажется, оценили выше, чем обычные тартинки из черствого хлеба с кислой приправой и жидким чаем.

– Однако от герцога ждут приемов другого рода. – Его слова звучат как предупреждение.

– От герцога – возможно. А от герцогини? – подкалываю его я. Часть меня продолжает повторять, что я просто сошла с ума, соглашаясь на брак с этим человеком, но, с другой стороны, я хочу довериться Арчи и нашему соглашению.

Оркестр начинает играть Shape of You, и на лицах гостей читается любопытство и удивление, они потихоньку привыкают к ритму, кто-то хлопает в ладоши, кто-то притоптывает и покачивается на месте.

– Это мой бал, и я должна танцевать. Вы меня не приглашаете? – спрашиваю я Чарльза.

– Мне эта мелодия незнакома.

– Все слышат ее первый раз. Мы можем импровизировать.

– Я не собираюсь выставлять себя на посмешище перед всем светом, – сдержанно возражает он. – Но я буду рад сопроводить вас в первом же знакомом мне танце.

– А до этого момента, – раздается голос Ридлана, – Ребекка будет танцевать со мной.