79

Через какое-то время мне удается собрать все недостающие кусочки для пазла, которым стала моя жизнь.

Я унаследовала титул графини де Грей, который по решению принца-регента с момента его появления передавали наследникам как мужского, так и женского пола.

Я нашла портрет леди Ребекки Шеридан, которая жила в 1816 году: она немного похожа на меня, но это не я. Она вышла замуж за маркиза, родила двух дочерей и умерла при родах третьей, в двадцать девять лет. Эта третья дочь оказалась моей прапрабабушкой.

Титул маркиза Леннокса прекратил свое существование – знак того, что наследников у моего кузена не было.

Помимо квартиры на Чарльз-стрит у меня также есть и некоторая недвижимость за городом.

Как раз вчера состоялась встреча с моим финансовым консультантом, мы обсуждали, как диверсифицировать мой инвестиционный портфель, и оценивали состояние моих счетов. Да, счетов, во множественном числе.

И кажется, меня знают в каждом бутике на Бонд-стрит.

Кроме этого, я все еще ни с кем не встречаюсь.

Но я не чувствую себя свободной. Больше всего я скучаю по Риду. Я поискала его имя в телефонном справочнике, спросила Джемму и Сесиль, есть ли или был в моей жизни мужчина по имени Рид, но эта надежда не оправдалась.

Он не бывший, с кем рано или поздно вновь столкнешься на улице. Его в Лондоне моего настоящего просто не существует.

И я все время задаюсь вопросом, где он и что делает, а ночью мне кажется, что он забирается ко мне в постель и обнимает меня, как много раз до этого.

Но утром я просыпаюсь, а на подушке нет бумажного кораблика от него.

Нет его запаха.

Из окон моей комнаты больше не видно его кабинета. Сейчас в соседнем доме расположены офисы.

Я понимаю, что никогда не смогла бы жить в 1816 году, но отказ от Рида был единственной настоящей жертвой, которую мне пришлось принести.

Настолько серьезной, что, когда я думаю о нем, у меня сжимается сердце, и я не могу дышать.

Никогда не понимаешь, насколько ценно мгновение, пока оно не становится воспоминанием, без которого ты уже не можешь жить.

Я думаю о Риде все свободное время, которого у меня теперь, если не считать учебы, достаточно много.

Я закончила диссертацию, и профессор Салли сказал, что ее будто написал другой человек.

Возможно, он прав, и ее написала другая Ребекка.

– Заговор, чтобы освободить Наполеона при помощи подводных лодок! – в смятении воскликнул он. – Преступление, мумия… Как вы нашли всю эту информацию?

– Я провела… исчерпывающее расследование, – уклончиво ответила я. – Так сказать, полевые исследования.

Он удивленно посмотрел на меня, подняв брови:

– Полевые? Вы? Несгибаемая Шеридан, которую с места не сдвинуть?

– Именно я.

– Знаете, мисс Шеридан, я думал про следующий учебный год: мой ассистент переезжает в Голландию, и я ищу ему достойную замену. Через несколько лет я уйду на пенсию, и мне нужен преемник. Я было подумал об Аллене, после вас у него лучшие оценки на курсе, и все же… – Он вопросительно смотрит на меня. – На этих страницах есть то, чего бы я хотел от своего ассистента.

– Вы спрашиваете меня, готова ли я? – осмеливаюсь уточнить я.

– Моему ассистенту придется много путешествовать, чтобы помогать мне в исследовательской работе, понимаете? – В его серьезном тоне чувствуется упрек. – А вы, Шеридан, никогда не скрывали своей нелюбви к путешествиям.

Смотрю на морской узел, вытатуированный на моем безымянном пальце.

– Я буду путешествовать. И плавать. И летать.

– Даже в те страны, где есть инфекционные заболевания? – уточняет он.

– Даже в те, где нет питьевой воды, – заявляю я с нетипичной для себя решимостью.

– Очень хорошо, не разочаруйте меня. Приступаете в сентябре. – Профессор Салли встал и протянул мне руку. – А пока разузнайте больше об этом Ридлане Ноксе. Интересный человек.

– Это правда, – согласилась я, и сердце сжалось. – Очень интересный.

Рид. Я совершенно уверена, что никогда не встречу мужчину, который мне подошел бы, потому что тот единственный остался в 1816 году.

В истории Англии не сохранилось его следов, и, что еще хуже, у меня даже нет его фотографии.

Только воспоминание, которое хранится в памяти, и я очень боюсь, что оно побледнеет и сотрется.

Я полюбила долгие прогулки, хотя от выбора маршрута получаю тонкое мазохистское удовольствие: я регулярно обхожу все места Лондона, где была с ним, и лихорадочно выискиваю те уцелевшие детали, которые могут нас связать сквозь две сотни лет.

Обнаруживаю, что в доках военно-морского музея в Портсмуте стоит корабль, построенный на верфи Портера в 1816 году. Он называется «Сфинкс», и лицо фигуры на носу напоминает мое.

Первый полет в своей жизни я совершаю в Гибралтар: отправляюсь во дворец «Палома Бланка», представляя, что Рид вот-вот выйдет из-за колонны или мелькнет среди пальм.

Второй полет несет меня в Прованс, откуда я возвращаюсь с пожизненным запасом мыла с ароматом мяты и лакрицы.

Третий – в Танжер, куда хотел отвезти меня Рид, попробовать шебакию.

Искать Рида в настоящем больно, но мне это необходимо.

А путешествия из главного страха превращаются в зависимость. Я ищу билеты и отели по скидкам, так как до сих пор не свыклась с такими понятиями, как «первый класс» или «пять звезд», – и каждые выходные отправляюсь в какое-то новое место, иногда одна, иногда утаскивая с собой Джемму или Сесиль.

Однажды утром я встаю и понимаю, что больше не хочу видеть в зеркале Ребекку из 1816 года.

Беру ножницы и подстригаю волосы, которые уже доходят до бедер, под боб-каре.

Затем открываю аптечку и выкидываю все ненужные лекарства, те, что держала на случай «а вдруг», от заболеваний, которыми не страдаю, включая весь запас ингаляторов.

Они принадлежали той Ребекке, которая пряталась.

А я больше не хочу быть призраком в собственной жизни.