Глава 6

Вот уже и середина марта. А мы с Пашей встречаемся. Ну, как встречаемся… Я прихожу, чтобы послушать, как он поёт. Я влюблена! Не в него самого. В его голос. В его руки. И частенько себе представляю, как вместо гитары, он ласкает меня…

Лёльке не стала рассказывать правду о её певуне. Та вроде залипла на Стаса. У нас ещё не было так! Чтобы парни из общей компании. Обычно знакомились двое. Один сильно нравился Лёльке, второй был – задрот. Или наоборот.

Я вижу нас в роли фанаток. И слышу слова в микрофон:

- Эта песня посвящается двум самым красивым на свете музам, Оле и Юле.

Никогда не была чьей-то Музой. А хочется! Это не трудно. Просто сиди, улыбайся и будь. А тебя воспевают, пишут стихи в твою честь. Круто же. Савушкин только и мог, что горланить, стоя под душем. И любоваться собой перед зеркалом. Мог написать на нём что-нибудь, вроде:

«Юля-писюля», чтобы я, когда запотеет стекло, посмеялась.

А однажды созрел на поступок. Вот это был финт! Мы возвращались с гостей. Он напился, встал на обочине, чтобы отлить. И струёй написал моё имя…

На фоне романтики Паши всё это кажется просто убожеством. Он сочиняет стихи. Например:

- Мне снились твои глаза,

Казалось, что я погибаю!

И не было хода назад,

Лишь только у самого края

Стоять,

Под расстрельным огнем,

Предчувствуя бурю в крови.

Погубит

Горячее сердце

Жажда любви…

Это он про меня! Я вообще удивляюсь, почему пропадает мужик? Ну, куда смотрят женщины? Работящий, с квартирой, талантливый. Не слишком брутален, далёк от канонов мужской красоты. Ну, и что? Не во внешности дело! Можно подумать, все - сплошь Василисы Прекрасные?

Вот тот же Савушкин. Вылитый Бред Питт. И фигура что надо, и рост. А характер отстойный. Нарцисс! Ради принципов душу продаст. И плевать, что красивый, ведь детей от него не родишь. Красота – это временно. В том числе и мужская! Так себе и представляю, как Ромик стоит возле зеркала, смотрит, а там…

Постаревшее, дряблое тело, ягодицы обвисли, член уже не стоит, лицо, как куриная гузка, в морщинах. И думает он с пребольшим опозданием, почему не завёл в своё время маленьких Савушкиных?

Вот опять я о нём. Написал мне недавно:

«Я сложил твои вещи».

«Куда?», - уточнила.

«В чемодан», - лаконично ответил.

«Вот спасибо тебе!», - написала.

«Когда заберёшь?».

«А тебе они сильно мешают?».

«В целом, нет».

«В целом», - подумала я.

С глаз долой, из сердца вон. Вероятно, нашёл себе новую пассию? Новую дуру, которой не нужно семью и детей. К слову сказать, в соцсетях мы друг друга заблочили. Сначала я его, с психу! Потом, когда я передумала и хотела его разблокировать, обнаружила, что нахожусь в чёрном списке.

«Ты меня заблокировал?», - написала в Вотсап.

«Ты первой начала», - ответил по-детски.

«Зачем тебе дети, Савушкин? Ты и сам - недоросль!», - отправила, а уж после подумала, что недоросль – глупое слово.

Но Ромик его прочитал:

«Я хотя бы не врун», - написал мне, снабдив сообщение кучей говна.

Я в отместку прислала две кучи. На том и простились.

А вещи-то всё-таки надо забрать. Ибо скоро тепло, а у него мои летние платья! Сподоблюсь. Возьму себя в руки и съезжу к нему. А, может, курьером? Боюсь, что отсутствие секса сработает против. И прощальный коитус выльется в долгие слёзы и бичевание себя.

Мы с Пашкой пока что всего лишь целуемся. Я не даю ему доступ к интимным местам. Не готова! Но целуется он хорошо. Хорошо ещё то, что, целуясь, не видишь лица. И можно себе представлять кого угодно.

- Мммм, - я мычу, отловив его руку уже на пути к моим трусикам, - Нет!

- Извини, - моментально смущается он.

От него пахнет мятной жвачкой. И пивом, которое пили вдвоём перед тем, как начать целоваться. Мы смотрели Стенд-ап, какой-то отчаянный комик до сих пор непрерывно болтает у нас за спиной.

Я смеюсь, услышав тупую и пошлую шутку. Пашка, уткнувшись мне в волосы, шумно пыхтит. Чувствую твёрдость под джинсами. И, вскочив, объявляю:

- Я в тубзик.

За дверью туалета я долго смотрю на себя. В тусклом зеркале видно, как губы припухли. Если я не хочу доводить до конца, то зачем начинала?

Охота вот прямо сейчас позвонить и спросить:

- Слушай, Ром, я тут с парнем. У тебя есть последний шанс! Либо ты признаёшься в любви, либо я с чистой совестью отдамся другому.

А если он скажет: «Отдайся!». А если он сам в этот миг соблазняет другую? И делает это на нашем диване. На нашем! На том, где мы вместе смотрели сериал. На спинке которого плед в тёмно-серую клетку. Тот самый, которым мы укрывались вдвоём.

Я дышу напряжённо и шумно. За всё это время он даже ни разу не спросил, как там Кеша? Ему всё равно! Была в его жизни такая, Ткачёва. Была и сплыла! И хрен с ней.

Ощущаю, как щиплет глаза. Не хватало расплакаться. Так, Ткачёва, возьми себя в руки! Никто не толкает тебя на внеплановый секс. Пообщались, потискались, хватит. Скажи, что у тебя начались «эти дни». Такое сработает, точно! И ничуть не обидит его. Он же не Савушкин? Не полезет в трусы, чтобы это проверить…

Звонок в дверь, такой внезапный, протяжный, пугает меня до усрачки. Задвигаю щеколду потуже, слышу, как Паша идёт открывать.

Женский голос? Мне померещилось?

Приложив к двери ухо, я слышу:

- А ты не один?

- Да, не один! Я же сказал, что сначала звони, - недовольно бурчит гитарист.

Я представляю себе его бывшую, которая явилась без приглашения и без звонка. Застала его с другой девушкой. Что в таком случае сделаю я? Прихожу, а у Ромика – баба! И что? Оттаскаю за волосы, плюну в лицо и уйду.

Я снимаю с запястья резинку. Прячу волосы в косу. Мало ли что! Делаю выдох, готовлюсь дать жёсткий отпор.

Но, открыв двери, вижу. Не девушку! Женщину. Взрослую. Я бы даже сказала, слегка пожилую. Довольно объёмную. В свитере. Куртку сняла. Несколько пухлых пакетов стоят у дверей.

- Ой! А вот и она! – восклицает, подходит.

И меня накрывает волной её сладких духов.

- З-драсте, - киваю, ищу поддержку у Пашки в глазах. Но он их отводит.

- А ты, наверное, девочка Паши? А я его мама, - она так пронзительно смотрит, что мне как-то не по себе.

- Ну, в общем… да, - пожимаю плечами. Могу я назвать себя его девушкой? Даже не знаю. Наверное, он так представил меня? Или он не представил?

- Ой, красивая какая девочка! Ну, красивая же! Паша! – кричит она так, что я вздрагиваю, - Ну ты почему не представишь нас, а?

- Мам, это Юля, - слышится сзади.

Я отступаю к стене, он проносит пакеты на кухню. А мама его наступает, берёт мои плечи в ладони. Трясёт! Обнимает. Как будто мы с ней родня.

- А я мама Паши!

- Да я поняла, - улыбаюсь, держу в себе воздух. Так как удушливый запах духов не даёт мне вдохнуть.

Отстранив меня, Пашина мама опять пробегает по мне долгим взглядом.

Я пытаюсь быть вежливой:

- А как вас зовут?

- Ой! – восклицает по-свойски, - Зови меня мамой!

Сглотнув, я киваю. Просто знаю, что лучше кивнуть. Будто некто чужой вторгся в личную зону. И чтоб не навлечь на себя его гнев, нужно просто кивать.

Я киваю.

Она, мёртвой хваткой вцепившись мне в плечи, ведёт в направлении кухни:

- Ну вот, я торта принесла! Как чувствовала! Сейчас чаёвничать будем!

Паша как будто уменьшился вдвое. Или мне кажется?

- Мам, да мы сами съедим, - раздражённо бросает.

- Как сами? И матери куска не отрежете? – недовольно кричит на меня. Точнее, мне на ухо… мама.

Надо сказать, голосок у неё отвратительный. Громкий, как вой полицейской сирены. И резкий, как будто ручку громкости кто-то шутливо вращает, туда-сюда.

- Отрежем, мам, - дёргает Паша плечом.

Он ссутулился, весь его образ размылся, исчез. Словно мама его подавляет! Как будто при ней он не может быть тем, кем являлся при мне.

Мне бы слинять, но хватка её у меня на плече так сильна, что боюсь шевельнуться.

- Садись, Юленька, не стесняйся. Ты же почти что хозяюшка здесь. Ха-ха-ха! – громкий смех, абсолютно беззлобный, какой-то игривый, румянит лицо.

Я смотрю на неё и вижу заметное сходство, их с Пашей. Видно, голосом Пашка в отца. И фигурой. Мать крупная, розовощёкая, как пирожок. Я даже представить себе не могу, сколько ей нужно торта, чтоб наесться.

- Ну, расскажи про себя! – произносит мамаша.

Спустя несколько долгих минут мы пьём чай. Меня посадили в углу. Вероятно, чтоб не сбежала. Рядом мама, а Паша, бочком, на краю.

- Ну… я бухгалтер, - начинаю рассказ.

- Ой! Хорошо! А то у Пашки всё какие-то хмырки. Певички, танцовщицы. Это же беда! Ну, какие из них будут жёны, скажи мне? Им бы только тереться о стену, да петь.

- Ма, - цедит Паша сквозь зубы.

Он и правда, похож на подростка. Лет шестнадцать, не больше. Сидит, виновато понурившись! Будто мама застукала нас за бесстыдством. А теперь норовит отчитать.

- Что ма? В коем-то веке нормальную девочку в дом привёл! Дай хоть бы ж с ней пообщаться! – ругается мама. И щёки пылают огнём. От чая она ещё больше размякла. Как будто большой, калорийный пельмень.

- Мы заняты были, - не глядя на мать, цедит Пашка.

- Ой, да чем это? – изрекает, подпрыгнув на стуле, - Ааа! Небось, опять под гитару мяучил?

- Мам, - он начинает качаться на стуле. Кажется, вот-вот, и сорвётся. Но выдыхает, берёт себя в руки.

Я тоже дышу еле слышно. Какой-то немыслимый сюр!

- Лучше бы в киношку сводил девочку! А то дома закроется и давай на гитаре брынчать!

- У него хорошо получается, - машинально бросаю. И успеваю сто раз пожалеть.

Взгляд её перемещается на меня. Словно медведь, что решил сменить жертву. Я зависаю, роняю кусочек торта на штаны.

- Ой! – восклицает она.

- Ничего, - торопливо его собираю, кладу себе в рот. На джинсах осталось пятно. Наплевать! Хоть бы выбраться. Всё застираю…

- Юленька, расскажи, ты с мужчиной жила? – задаёт беспардонный вопрос.

У меня вырывается:

- А…

- Так жила, или нет?

- Д-да, - я киваю, а что тут сказать?

Мама Паши придирчиво смотрит:

- Ну, ты не из этих?

Я пытаюсь понять:

- Из каких?

- Ма, - мычит Паша, как бессловесный телок. Мне слышится «муу» в этом звуке.

- Из гулящих! – не замечая его возражений, она продолжает давить на меня.

- Простите, - тушуюсь, - Вы, вероятно, неправильно поняли. Мы с Пашей друзья.

- Это как? – её рот остаётся открытым и неровно наложенный грим проступает по краю.

- Как-то так, - пожимаю плечами.

Вижу Пашкин растерянный взгляд. Всё, родной! Мы друзья, и не больше. Господи, как хорошо, что я не успела с тобой переспать…

Его мама заметно поникла. Досада на круглом лице вызывает сочувствие. Она снова глядит на меня, но уже с сожалением:

- А какие красивые детки могли быть у вас.

Я готова поспорить. Что, если детки получатся в бабушку? Но не решаюсь и пикнуть! Сижу и дышу в унисон.

Выхожу вместе с ней на площадку. Как ни пытается Пашка меня удержать.

- Созвонимся, пока, - улыбаюсь ему. И киваю мамаше, - Всего доброго!

- Юленька, ты приходи! Вдруг у вас с Пашей срастётся. Оно ж как бывает, друзья, а потом…, - слышу в спину.

- Конечно, приду! Непременно! – машу ей рукой от лестницы.

Не желаю ждать лифт, торопливо бегу по ступеням. И, выйдя на улицу, делаю вдох. О, это сладкое слово свобода…

Уже сидя в трамвае, я получаю его смс:

«Извини, мне так стыдно».

«Ты не должен стыдиться, ведь это же мама…», - набираю, стираю. Не матери должен стыдиться! А того, что ведёшь себя, как нашкодивший щенок, а не взрослый мужчина.

«У тебя очень добрая мама», - пишу.

Вспоминаю стишок: «Мамы разные нужны, мамы разные важны».

Вот Ромкина мама, к примеру, вообще не общалась со мной. Мне кажется, ей было всё равно! Безумно красивая, яркая, она была в прошлом моделью. Вела в интернете различные тренинги. Встречалась с мужчинами младше себя. То, что я ей не ровня, я поняла ещё в первую встречу.

- Юлечка, я сброшу тебе ссылку на курс, называется «Уверенность в себе. Как найти свою внутреннюю женщину», - «по секрету» сказала она, с такой милой улыбкой. Что заподозрить злой умысел было почти преступлением.

От поиска внутренней женщины я отказалась. А, может быть, зря? Тогда бы сработал рефлекс, и наш многолетний союз с её сыном рассыпался раньше.

«Если вернёшься домой, не шуми. Я легла спать», - читаю с экрана смартфона. А вот и моя очень добрая мать.

Улыбаюсь. И почему-то не верю! Скорее всего, не заснёт, чтобы взглянуть на часы и засечь, во сколько вернулась.