Глава 29 Василиса

Пока добирались, солнце успело скрыться за горизонтом, и когда мы устраиваемся на камнях прямо у моря, на набережной, находящейся чуть в стороне, уже зажигаются фонари. Сюда доносятся лишь отдаленные голоса отдыхающих, а этот пляж занимают лишь несколько пар, которым до нас точно нет дела. Обувь я сняла еще по пути, и теперь мои босые ноги омывает прохлада вечернего прибоя. Так хорошо, что думать ни о чем не хочется. Горский устраивается рядом. Какое-то время так и сидим, наблюдая, как волны меняют оттенок, по мере сгущение сумерек. А вскоре и вовсе темнеет. – Здесь можно искупаться, – раздается голос Горского, и я перевожу на него взгляд. Он вообще серьезно? По виду абсолютно. Мы не в самом людном месте, конечно, но платье не самая подходящая одежда для заплыва. – У меня купальника нет. – Я могу одолжить рубашку. Не бойся, я отвернусь. Так просто начинает расстегивать пуговицы, что я невольно краснею. Стоит мне представить Горского, заходящего в море, фантазия тут же подкидывает непристойные образы. И он ещё предлагает надеть его рубашку. Это бесчеловечно! Она наверняка пахнет Горским, и я сойду с ума, уйду под воду, не дойдя до глубины. Это точно. Василиса! Одергиваю сама себя. Руслан Альбертович, между прочим, ответ ждет, а ты снова витаешь в мыслях. – Я не уверена, что это хорошая идея, – отворачиваюсь, принимаясь рассматривать камни. Вряд ли это занятие интереснее, чем раздевающийся Горский, но точно безопаснее. – Хорошо. Если передумаешь, рубашка рядом. Я киваю, даже не взглянув в его сторону. И все же, слыша, как мужчина входит в воду, не удерживаюсь и смотрю ему вслед. Черт. Это даже лучше, чем я себе представляла. Отсюда хорошо видно без фанатизма накачанные мышцы, от вида обнаженной спины Горского губу закусываю, чтобы случайно не вырвалось предательское «обалдеть». Слава богу, мужчина в плавках. И зачем я только взгляд опустила? Теперь все мое внимание направлено на упругие ягодицы. Щеки уже не горят, они пылают, кто бы мог подумать, что я, Василиса Смирнова, буду украдкой пялиться на мужской зад? Когда Руслан Альбертович отплывает, вдруг думаю, что ничего такого ведь не произойдет, если я действительно воспользуюсь его рубашкой. И вскоре сама вхожу в воду, правда окунаюсь только у берега, делаю несколько движений, рассекая по темной воде. Вода впивается в кожу приятным покалыванием, её прохлада сейчас очень кстати. Выйти планирую до того, как Горский вернется на берег, и все же он подплывает. Я слышу, что мужчина позади, близко. И радуюсь, что уже относительно темно. Потому что мокрая рубашка липнет к телу, это наверняка делает её практически прозрачной. Шагать становится тяжелее, кажется, что как только я обернусь, окажусь лицом к лицу с Русланом Альбертовичем. Даже дыхание его слышу и свое задерживаю. А потом понимаю, что Горский снова уплывает – дает возможность одеться, понимаю вдруг. Когда мужчина выходит из воды и, глубоко дыша, усаживается рядом, я на него так и не смотрю. Лишь слышу, как шуршит ткань, когда он надевает штаны. – Замерзла? Вместо ответа, я обнимаю себя и пожимаю плечами. Волосы я не мочила, но кончики все равно влажные, и хоть платье сухое, я все еще ощущаю прохладу моря, да и ветерок освежает. Чувствую, как Горский накидывает мне на плечи свой пиджак. – Спасибо, – оборачиваюсь на него я. Он так и остается по пояс раздетым, рубашка мокрая, хоть я ее и выжала, насколько хватило сил. – А вы? – Все нормально, – кивает он и замерзшим точно не выглядит. – Вода отличная. Он даже улыбается, хотя, кроме насмешки, на его лице очень редко можно увидеть вот такие расслабленные эмоции. – Не думала, что вы можете чему-то вот так радоваться, – замечаю вслух. – Тоже считаешь меня черствым сухарем? – ухмыляется Горский. – Нет, но… Вы такой серьезный обычно. А если шутите, то… – осекаюсь. – То шутки не смешные? Руслан Альбертович выгибает бровь. – Скорее, рассчитаны на конкретную реакцию. – Да уж, – Горский становится задумчивым. – Максим на вас совсем не похож, – зачем-то поднимаю не самую приятную тему. Наверно, я хочу поговорить об их отношениях. Словно ответы на вопросы помогут мне справиться со своими чувствами и понять Горского. Потому что он для меня загадка. Мужчина поворачивает на меня голову, хмурится. – Да, у Макса нет проблем с весельем, – он некоторое время всматривается в мои глаза, словно раздумывает, стоит ли вообще говорить со мной о его сыне. И все же добавляет: – Он неплохой парень, просто легкомысленный. Я не особо принимал участие в воспитании. Аделина рулила его детством и юностью. Сейчас понимаю, что многое упустил. – Максим говорил, что вы ушли, когда ему было десять. Горский переводит взгляд на море, всматривается вдаль, мне даже кажется, что на этом наш разговор окончен, но все же он продолжает. – У нас с Аделиной изначально не было планов заводить семью. Женился, потому что она забеременела. Родители, узнав, настояли, а я не стал идти наперекор, считал, что все делаю правильно. – Вы ее… не любили? Снова пауза. – Она была яркой, а я слишком молод, чтобы серьезно относиться к жизни. Иногда думаю, что ей надо было выходить замуж за другого парня. Был в нее влюблен один, меня, возможно, это и подстегнуло, зацепило. Подобно проекту, который нужно вырвать из рук конкурента. Тот парень за нее готов был мир перевернуть, но я вышел победителем. И, как это иногда бывает, интерес утратил. Сравнение неважное, но точнее описать не смогу. Нет, я не любил. Эта была, скорее, ответственность за то, что она носит моего ребенка. Я перевариваю услышанное не в силах что-либо произнести. Даже не верится, что мы сейчас говорим. – В итоге у нас так и не вышло, поэтому мы развелись. Макс такой, потому что у него не было образцового отца перед глазами, а Аделина его разбаловала. Горский поворачивается в мою сторону и, бросив взгляд, пробирающий до дрожи, понижает голос: – Возможно, поэтому я не сразу поверил, что на него всерьез могла обратить внимание такая, как ты. Горский умолкает, и на этот раз повисает тяжелая пауза, давящая, прибивающая к месту. Мы снова возвращаемся к тому, что когда-то решили не обсуждать. – У вас, наверно, строгие родители? – говорю, чтобы заполнить паузу. Разговор касается опасной темы, и я малодушно увожу его в сторону. – У меня не было тяжелого детства, если ты об этом. И глубоких обид на родителей, которыми модно сейчас объяснять свое поведение, тоже. К слову, я рос в полной семье, во взаимном уважении, правда, требования ко мне были завышенные. Все-таки когда являешься сыном научных сотрудников сложно не соответствовать. – Так вы по их стопам? – Если бы по их, то я бы открыл медицинский центр. Они занимались разработками в области медицины. И видели меня продолжателем семейной династии. Но я пошел по своему пути, чем немало их удивил. И даже расстроил. Руслан Альбертович ухмыляется, словно возвращается в прошлое. Я знаю, каково это, когда на тебя большие надежды возлагают. Это в первую очередь ответственность. И хоть я росла в неполной семье, и мама моя никакой не научный сотрудник, но почему-то на мое будущее у нее всегда были завышенные ожидания. И у меня получалось им соответствовать. Со временем это стало привычкой – относиться к себе с критикой, но ведь все к лучшему. – А сейчас родители, должно быть, вами гордятся? Горский качает головой. – Я был поздним ребенком, никого в живых уже нет. Обнимаю себя за плечи, почему-то очень явно ощущаю его одиночество. Горский вряд ли будет жаловаться на судьбу, это точно не про него, но теперь точно понимаю, что вся это броня вокруг не просто так. Больше мы не говорим, каждый думает о своем. И вскоре возвращаемся в отель. Следующий день, как и обещает Горский, настолько насыщенный: встречами, подписанием документов, улаживанием формальностей, что в отель мы возвращаемся только к позднему вечеру. Но во всей этой суете я замечаю – между нами что-то изменилось. Не явно, еле уловимо. И стоя в душе перед сном, я все прокручиваю в голове эти дни. На удивление, после нашего разговора мне стало с одной стороны проще. Проще смотреть на него, ловить его взгляд, говорить с ним. С другой, в груди появляется тоска. Увеличиваю напор воды и закрываю глаза – снова вижу Горского, он все время в моих мыслях. Какой толк в этом обнулении, если я ни спать, ни есть не могу, не вспомнив кареглазый взгляд. А еще с низа живота импульсы расползаются, все внутри звенит и напрягается, и я решаюсь сделать то, что никогда не пробовала. Опускаю руку, скользя вниз по животу, и сжимаю ноги, потому что ощущения от прикосновения восстанавливают в памяти вечер дня рождения Горского. Когда он в номере меня ласкал. Пытаюсь повторить его движения и чувствую, как мои собственные отдаются во мне яркими вспышками возбуждения, они приятной волной охватывают все тело. Стон вырывается непроизвольно, и я сильнее жмурюсь, чтобы не упустить возникшее ощущение. Но оно неумолимо испаряется. Перекрываю воду и стою, разглядывая себя в зеркале. Я нравлюсь Горскому. Это точно. Вот только строить иллюзии относительно него глупо. Мысли, что он не только мне доставляет удовольствие, отзываются тупой болью в сердце. Но то, что я сама ощущаю рядом с этим мужчиной, обезоруживает. Почему-то уверена, настолько ярких эмоций не смогу испытать ни с кем больше. Даже от мыслей пульс учащается. Больше не получается отрицать очевидное – я помешалась на Горском. И плохо мне сейчас оттого, что я до помутнения хочу, чтобы он прикасался ко мне, хочу снова чувствовать его объятия. Хочу, чтобы он пошел дальше, чтобы всё случилось по-настоящему. И я прекрасно понимаю, великих чувств в ответ он испытывать ко мне не может. И раз так… то… мне будет достаточно его желания. Я вдруг очень ясно понимаю, что мне нужно. Хочу сделать это впервые в жизни. С ним. Чтобы именно Горский стал моим первым. Откуда-то знаю, что ни за что не пожалею. Потому что, если уж он сумел разбудить во мне такие эмоции, то только с ним я смогу испытать это снова. Как он говорил: «Другого шанса не будет». И покинув душ, вскоре стучу в номер напротив. Когда дверь распахивается, приходит запоздалая мысль – а вдруг он не один? – Что-то случилось? Мотаю головой, слова не идут, язык к небу прилипает. Мне страшно, но я не отступлю. Горский пропускает меня внутрь, вхожу на ватных ногах, ощущая дикий выброс адреналина. В висках стучит, все тело охватывает дрожь. Но я еще никогда не была уверена в своем решении так, как сейчас. Когда дверь позади закрывается, я резко оборачиваюсь. В глазах Горского вижу, как он удивлен, если не сказать больше, но это он еще не знает, что я собираюсь сделать. Делаю шаг. Мокрые волосы липнут к лицу, халат я накинула на влажное тело, ткань тонкая, и я знаю, что Горский хорошо видит, как твердеют мои соски. Снова шагаю. – Зачем ты пришла? – хрипло звучит его голос, взгляд становится тяжелым, меня начинает трясти. Если он меня оттолкнет, я сойду с ума от позора. – Что ты хочешь, Василиса? И все равно оказываясь слишком близко, рассматриваю его тело, боясь поднять глаза, а потом резко перевожу взгляд на лицо. Пожалуйста, не отталкивай меня. Осторожно кладу ладони ему на грудь, и чувствую, как каменеют его мышцы. В ушах шумит, пульс свихнулся, глухие удары, кажется, вот-вот проломят грудную клетку. – Тебе лучше уйти, Василиса, – слышу мрачный голос, Горский перехватывает мои руки. Его взгляд сейчас затуманен. – Я не уйду, – говорю тихо. Раз, два, три. Сердце сейчас точно выпрыгнет, оно то опускается в пятки, то, совершая кульбит, снова устремляется к горлу. Господи, господи. Я сама не верю своей смелости и все еще не знаю, выставит меня сейчас вон Горский или ответит. – Ты об этом пожалеешь, – звучит хрипло, но уже тише. Руслан Альбертович наклоняется, сквозь зубы повторяет: – Уходи. Я мотаю головой из стороны в сторону, прижимаясь сама: – Не пожалею. Слышу тихое «блядь, Василиса», и Горский впивается в мои губы, срываясь. А я равно выдыхаю, когда чувствую, как крепкие мужские руки наконец-то сжимают меня в объятиях.