Глава 49 Руслан

– Я отозвал договор, – заявляет Назаров. Поднимаю брови. Серьезно? Ну благодарности он точно не дождется. Мы сидим в ресторане бизнес-центра и испепеляем друг друга взглядами. Виктор подкараулил меня у офиса с утра. Честно признаться, когда он появился у меня на пути перед входом, единственным желанием было размазать его по стеклянной перегородке. Но для начала решил выслушать. – Если ты испугался, что мои юристы вас с Калининым раскатают за содеянное, то поверь, это все равно произойдет. Даже если ты разорвал договор, поджав хвост. – Горский-Горский, – произносит Назаров, прищуриваясь. – Свою выгоду я все равно получил бы, на разбирательство ушло бы время, мы могли адаптироваться и модифицировать полученную информацию под собственный продукт, и попробуй придерись. С помощью Калинина и его связей, сам понимаешь, вам бы пришлось нормально бодаться. Так что нет, испуг тут ни при чем. К тому же не думаю, что ты бы засадил сына. Хоть ваши отношения оставляют желать лучшего. Впрочем, не мне тебя судить. У самого с дочерью не складывается. Упоминание Василисы усиливает тяжесть в груди. Он ее отец, вот уж точно охренеть. Назаров. Отец Смирновой. До сих пор в голове не укладывается. И совсем паршиво становится от того, что я сейчас понимаю, каким идиотом был. Что испытала Василиса тогда, когда я распинал ее в кабинете, решив, что она слила презентацию? И это после того, как девушка застала в моей квартире Марику. Это провал года, Горский. То, насколько я ошибся, снова рождает злость на самого себя. – Тогда какого черта ты разыгрываешь доброго волшебника? Делаю глоток кофе из чашки, всем своим видом демонстрируя привычную безэмоциональность. Да только впервые в жизни мне это с трудом удается. Василиса вывернула меня наизнанку. Хладнокровно мыслить, думая о ней, ни черта не выходит. До сих пор в голове на повторе ее вчерашняя пламенная речь. Почему так задела эта девчонка? Меня, Горского, непробиваемого, великого и властного, блядь. И мне хреново без нее. Так хреново, что я готов вымаливать у нее прощение, прекрасно осознавая, что оно ей теперь не нужно. Смирнова меня уделала, заявив, что чувства важнее разума. И раньше бы я с ней поспорил, но только не сейчас. Возвращаюсь из мыслей, наблюдая, как внимательно меня разглядывает Назаров. – Не обольщайся, что я сделал это для тебя, Горский, – качает головой Виктор. – Ты мне по-прежнему не нравишься. Ухмыляюсь, еще бы я ему нравился. Столько лет планы мести вынашивать. – Вот скажи, – подается он немного вперед, – почему они все тебя выбирают, а, Горский? Ты же абсолютно эгоистичный сукин сын, который без зазрения совести идет по головам. – А выдавать чужой продукт за свой, вовлекая моего сына – это где по шкале совести? – Удивишься, но идея не моя. Как и вербовка Максима не моих рук дело. Я всего лишь помог Аделине пристроить его на хорошее место. Все остальное результат ваших с ним взаимоотношений. – Это неважно, – отрезаю. – У меня есть необходимые доказательства слива. Калинину придется не сладко. Да и тебе. Виктор встает и добавляет: – Мне плевать на твоих юристов, Горский. Калинин и без того способен теперь подпортить мою репутацию, да и дела в целом. Но мне не плевать на дочь. Поэтому я, собственно, и здесь. Больше всего на свете я бы не хотел делать тебе одолжений и тем более не желаю своей дочери такого, как ты. Но видя, как страдает Василиса, не могу стоять в стороне. Потому что смотришь ты на нее совершенно не так, как когда-то на Аделину. Он бросает еще один красноречивый взгляд и удаляется, а я остаюсь сидеть, все сильнее хмурясь. Как, блядь, так вышло, что даже гнилой Назаров, который все эти годы спал и видел меня поверженным, оказался способным на благородство? Которое однозначно лишит его прибыли и гарантий Калинина. И как так вышло, что я такой идиот, которому потребовалось время, чтобы осознать, как сильно сам налажал? Рабочие вопросы никто не отменял: встречи, партнеры, обсуждение проектов, – бесконечной чередой они сменяют друг друга. Я же все время кручу в мыслях весь этот пиздец, что произошел. То и дело набираю Василису, но она ожидаемо сбрасывает. А после обеда, все тщательно взвесив, пишу юристам, немного меняя изначальную претензию. И если заявление переписать получается, то последствия своей ошибки исправить не так просто. Как Василиса смотрела… до сих пор пробирает. А когда она в моих объятиях оказалась, стало еще фиговее. Потому что отпускать ее было невыносимо тяжело. А потом, когда она ушла, раздался звонок из службы безопасности. Доклад звучал фоном: Макс больше не появлялся. Но время, когда он здание покинул, сомнений не оставило бы, даже если бы я правду еще не знал. Он вышел после меня. И мне бы обязательно пригодилась эта ценная информация, и я бы раскопал, какого черта Максим забыл в стенах моего офиса, и почему не покинул здание сразу. Но теперь актуальность утрачивает силу. Снова думаю о Максе. Меня выводит, что Назаров прав. Каждый раз в попытке поговорить с сыном я не удерживался и гнул не ту линию. Привычную, насмешливую, обвинительную. Догнул, блядь. Даже представлять не берусь, как Макса размазало, когда он нас увидел. Я хорошо помню, как я Смирнову зажимал и что говорил. Нет. Не оправдываю его поступок, к тому же он продолжал крутиться рядом с Василисой, прекрасно зная, кто на самом деле виноват в сливе. И все же, его мотив понятен. Не пора ли нормально поговорить с сыном, Горский? Да уж, учитывая некоторые обстоятельства, понятное дело, нашу возможную беседу нормальной вряд ли можно будет назвать. Но попытаться я обязан. Вчера Макс выбежал за Смирновой, бросив мне: «Теперь доволен?». А сейчас я набираю его номер, точно зная, что трубку он не возьмет. До сих пор не могу понять, реально ли у него чувства к Василисе или это задетое самолюбие? Впрочем, есть способ проверить наверняка. Я отправляю ему деньги на счет, добавляя в сообщение: «Поговорим?» И ухмыляюсь, когда вся сумма приходит обратно с пометкой: «Иди в жопу со своими бабками». Аделина тоже трубку не снимает, ну эта вряд ли надолго обиделась. Скорее, в салоне где-то зависает. А когда перезванивает, начинает, как обычно, с обвинений во всех смертных грехах. Приписывая мне еще и помутнения на малолетках. И что из-за такого «черствого отца, как я» ее «мальчик» теперь надирается. Будто бы до этого Максим вел примерный образ жизни. Зато выясняю, что Макс говорил про клуб. В удачу не особо верю, но звоню Жукову. Он упоминал, что сына частенько наблюдал у себя. И облегченно выдыхаю, когда Антон отвечает: – Да, Рус, в клубе. Администратор вот докладывает, в вип завалился только что, виски и пара девчонок с ним, а что, какие-то проблемы? Тру переносицу. Если успею подскочить, пока он не надрался в хлам, возможно, выйдет поговорить. – Есть такое. Ладно. Спасибо, Тох. – Ты сам-то как? Отошел? – Не напоминай. – Ладно, давай, – смеется по-доброму. – Увидимся. Я успеваю вовремя. Подваливаю к клубу как раз тогда, когда Макс направляется к парковке нетрезвой походкой. В руках начатая бутылка виски, что-то мне это напоминает. Видок у сына, конечно, хреновый. И за руль ему садиться точно не вариант. – Я же все тебе сказал, – ухмыляется он, немного шатаясь, когда я появляюсь перед ним, отсекая от тачки. – Разбиться хочешь? – сдвигаю брови. – Черт! – Макс роняет виски, жидкость тут же выливается, оставляя на асфальте темное пятно. – А ты и рад, да? – ухмыляется. – Думай, что несешь. О матери вспомни, прежде чем херню творить. – Давай к делу. Что хотел? Посмотреть, на дне ли я? Так вот, да, я на дне. Можешь радоваться, сын оправдал твои ожидания. Я же ни на что не способен, да? Недоразумение. Ошибка. Отброс, недостойный девушек с интеллектом. Мое призвание – тусовки, – он разводит руки в стороны. – Смотри, как ты был прав. Я вел себя как мудак. И теперь у меня нет умницы Василисы. Была. Но и ее ты отобрал. Как она там сказала – успешный проект, да, бать? Макс повышает голос, гудящая кучка людей у входа обращает на нас внимание. – Пойдем поговорим. Указываю головой на джип, стараясь не реагировать на его слова. Никто у него Смирнову не отбирал. Это вышло совершенно не по плану. Макс смотрит на меня с минуту, а затем качает головой. – В клуб. Мне нужен еще виски. Разворачивается и топает обратно к большим стеклянным дверям. А я глубоко вздыхаю – по крайней мере, не послал, значит, есть шанс поговорить. Макс берет в баре еще одну бутылку, войдя в вип, ставит ее на столик, и оборачивается: – Говори, че приперся, и вали. – Василиса не была проектом. Сын смотрит исподлобья. – Вокруг тебя вьются толпы баб, не лечи… – Это вышло не намеренно, она… Зацепила меня до того, как я узнал, что вы вместе. – Откуда ты постоянно берешься в моей жизни, а? – зарывается руками в волосы и зажмуривается. А потом открывает глаза. – Нахрен ты постоянно вид делаешь, что у меня есть отец? Откупаешься, прикидываясь, что эти щедрые жесты для меня, а не для твоей совести. Заебали эти формальности. Что ты хотел доказать, трахая мою девушку? Она девственницей была, тебя даже это не остановило! И да, я злюсь, но меня на части рвет, когда я вижу, как она страдает. И совсем не из-за такого козла, как я. А из-за такого мудака, как ты. Макс нервно смеется. – Мне не давала, а тебе да… Я не удерживаясь хватаю его за плечи. – Давай, папочка, ударь меня. Он смотрит, тяжело дыша, молчит, даже шататься перестает. Я вижу, как ему хреново. По-настоящему, черт возьми, хреново. И он не настолько пьян, пока что не настолько, чтобы не понимать, что происходит. И он прав. Много ли я реально сделал для него? Кроме переводов. Которые он, кстати, никогда и не отвергал. До недавних пор его не сильно парило, что наши отношения больше похожи на формальность. Видимо, Василиса реально что-то умело вытаскивает наружу из глубины, раз даже сына так повело. Мы смотрим друг на друга какое-то время, я вдруг вижу перед собой маленького мальчишку, который задавал вопросы, когда я уходил: «Папа, пойдем играть». «Ты куда, пап? Ты вернешься?…» Формально я вернулся. А по-настоящему нет. Я закидывал суммы на счет, чтобы успокоить не такую уж придирчивую совесть. И считал, что этого достаточно. Со мной никто никогда не нянчился, и я не собирался. Но этим лишь усугубил и без того хреновые отношения. И вместо того, чтобы критиковать воспитание Аделины, я должен был сам участвовать в нем. – Прости, – говорю, нарушая наше молчание. Клубная музыка на заднем фоне и та, кажется, затихает. Макс выглядит немного растерянным. Отпускаю руки, отступая. – Я херовый отец, ты прав. Я тоже совершил немало ошибок. Прости, что упустил время и наше с тобой общение скатилось во взаимную вражду. Но доказывать я ничего не собирался. С Василисой я был не потому, что она твоя девушка. Я хотел рассказать о нас и поэтому назначил встречу. Мне жаль, что ты узнал таким образом. Правда, жаль. Макс молчит, и тогда я задаю вопрос, ответ на который до недавнего времени не рассматривал. – Ты любишь ее? Ответом мне служит его взгляд. Обреченный, темный настолько, что становится не по себе. – А ты? – кидает мрачно. Вдруг понимаю, мне есть, что сказать. Прямо сейчас осознаю, почему так ломает без Василисы. – Уходи, – говорит Макс, не дожидаясь моих слов. – Пожалуйста, уходи. Свали же! Он хватает со столика бутылку и, приложившись, делает несколько глотков. – От алкоголя лучше не станет, – бросаю напоследок. – Я проверял. Выхожу за дверь, из випа доносится удар, а затем слышится звон осколков. Подбежавшей официантке на ее вопросительный взгляд отвечаю: – Проследите, чтобы он уехал на такси, а не на своей тачке. Она испуганно кивает и открывает дверь. – Сейчас все уберу, – слышу ее щебетание из комнаты. – Вам что-то еще принести? А я следую на выход. В груди нарастает тяжесть, обволакивает чернотой, закручивает. Все вокруг словно в тумане. В зал не еду. Груше сегодня не перепадет. Хотя внутри ураган – вот-вот выйдет за относительно безопасные границы. Добравшись до дома, сразу иду в ванную и долго умываюсь… Наконец поднимаю взгляд на зеркало. И замираю. «Дело в тебе, Руслан». «Всё что происходит, результат твоего безразличия». «Дело в тебе, Руслан». Я замахиваюсь, сжимая кулак, и бью по зеркалу. Слышится треск, паутина искажает отражение, эхо разлетается противным скрежетом. Я снова бью. «Дело в тебе, Руслан». Ещё удар, и еще. По вискам лупит адреналин, звон в ушах нарастает. Я остервенело расправляюсь со своим отражением, игнорируя красные следы на зеркале. «В тебе… в тебе…» Голос Смирновой в башке сменяется на мой собственный. «В тебе, блядь». Сука, в тебе, понятно, Горский? Ты сам все испортил, сам виноват. Сам, блядь. Сам. Зеркало в труху, осколки разлетаются россыпью, падают в раковину, на плитку, на меня, я продолжаю молотить без разбора в одну точку под сумасшедший пульс, и завершаю последний удар нечеловеческим рыком. Опираюсь на раковину, наблюдая как по руке текут багровые дорожки, а я как будто только сейчас прихожу в себя. Тяжело дышу, боли не чувствую, вся она сосредоточена в органе, который сокращаясь, качает по венам кровь. Словно кислоту, которая выжигает. Которая убивает. Дело во мне, Василиса. Как же ты права. Я считал, что Макс и пальца твоего не стоит. Но даже он сумел сам себе признаться и осознать свои ошибки. А вот я без подсказок никак. Звон в ушах достигает пика и стихает. Тишина. Ни дребезжания, ни гула, ни шорохов. Так звучит пустота. * * *Несколько дней проходят, как в помутнении. Я остаюсь наедине с собой, дела скидываю на недоуменного Леху, юристы получают инструкции, объявляю, что буду недоступен и отключаю телефон, наплевав, что мое отсутствие может навредить делам. Я столько лет пахал без передышки, что сросся с бизнесом. И превратился в робота, насмешливо игнорируя любые чувства. Мне так было удобно. Чем больше проходит времени, тем отчетливее становится понимание – даже если мои слова ничего не изменят, я должен их сказать. Даже если это конец. Я подхожу к дому Василисы, когда она выскакивает из подъезда. От знакомого до боли аромата духов сжимается все внутри до предела – я не хочу девушку отпускать. Вот только помимо моего, есть еще ее решение. И одного моего желания недостаточно. – Не вижу смысла в этом разговоре, – произносит она устало на мою просьбу. В глазах Василисы очень ясный ответ – я ее потерял.