Глава 22. Депрессия

«Я опять опаздываю»

Сообщение застает меня, едва я переступаю порог офиса. Еще полчаса до начала рабочего дня, а Лиза заранее знает, что сегодня попадет под горячую руку.

Все воскресенье она жаловалась мне в трубку на отвратительность рабочей недели без меня и пересказывала горячие сплетни с работы. А получив заверения, что в понедельник я буду как штык, удвоила энтузиазм в повествовании.

Весь час, что мы провели на телефоне, меня подмывало поделится с ней собственными новостями и переживаниями. Я прокручивала в голове, что она скажет, как отреагирует и поможет ли мне это каким-то образом. Станет ли легче? И пришла к выводу, что нет. Чем меньше людей вовлечено в эту историю, тем проще будет разгребать ее последствия.

А жалость я терпеть не могу.

Так что я просто слушала, изображала заинтересованность и вовремя смеялась в трубку, чтобы не дать ей понять, в каком отвратительном состоянии я на самом деле нахожусь.

Три дня наедине с самой собой ничем мне не помогли. Я перечитала миллион статей в сети, разговаривала с мамой, гуляла до магазина за свежим хлебом и все пыталась выстроить в своей голове варианты будущего. И с какой бы стороны я не крутила этот шар с предсказаниями, везде выходила задница.

Все, что я знаю сейчас, стоя напротив закрытой двери начальника, что ничего не знаю.

И что настолько несчастной я не чувствовала себя еще никогда.

Я приступаю к разбору огромной стопки бумаг на столе, включаю компьютер, что оценить масштаб разросшейся катастрофы в электронке, пока меня не было, и мысленно составляю список дел на день: проверить запасы капсул для кофе-машин, воды для кулеров, бумаги для принтеров.

Не сойти с ума.

Не заплакать.

Я отвлекаюсь на задачи в своей голове и это немного глушит бьющую по нервам тревожность. Умственная деятельность – спасение от любых бед, кроме тех, что непременно тебя догонят и отомстят за то, что ты их игнорируешь.

Нежданная беременность как раз одна из таких бед.

Мое лицо сводит непроизвольной судорогой боли, стоит этой тяжелой мысли вновь забраться мне в голову. Как бы я ее не гнала, она преследует меня везде, залезает в голову и днем и в темноте ночи, и не дает ни секунды покоя.

Но моя установка на сегодня – просто отработать этот тяжелый день. А завтра будет завтра.

– Доброе утро, – заставляет меня подскочить на месте низкий пробирающий до мурашек голос.

Я поднимаю свой взгляд на Тарелкина и чувствую, как неровно берется бить сердце, то ускоряясь, то пропуская удар.

Наверное, у ребенка будут такие же русые волосы. А этот взгляд? Он идет в комплекте с рождения, или этому он никогда не научится, потому что отца не будет рядом?

Или его самого никогда не будет.

– Доброе утро, – отвечаю приглушенно, снова возвращая взгляд бумажкам в руках.

Сколько же здесь всего накопилось. Как же дрожат руки.

– Как ты себя чувствуешь? – мягко интересуется босс.

Слишком заинтересованно, так, словно ему и правда есть до этого дело. И это ужасно неправильно. Так неправильно, боже. Так, что хочется размякнуть и бросится в его объятия, нашептывая, как мне страшно сейчас и как сложно.

Хочется, чтобы он был другим человеком. Понимающим, добрым, надежным. Чтобы ему можно было довериться, чтобы можно было положить голову ему на плечо и рассказать все-все до последней слезинки и мысли. И чтобы он отнесся к новости с пониманием. Чтобы мог поддержать, предложить помощь, предложить попробовать…

И все это от одного его мягкого голоса. Обманчивого мягкого голоса.

– Вполне сносно, – выдаю нейтральное.

– А глаза все еще красные, – он подходит ближе и опирается на секретарскую стойку.

В нос ударяет его острый мужской запах: одеколон и сигареты. Казалось бы, прямой путь к очередному витку тошноты, но моему организму так вовсе не кажется: хочется задышать полной грудью, уткнуться носом где-то под ухом у этого невозможного человека и дышать им, дышать и дышать.

Потому что этот аромат какого-то черта кажется лучше даже теплой мякоти черного хлеба.

– Все нормально, – пытаюсь выдавить подобие бодрого голоса, но стоит чуть поддать интонации, как голос дрожит.

Неумелая лгунья. Еще один промах в собственной самоуверенности.

– Хорошо, – будто бы веря мне, говорит Юрий Константинович. – Без тебя здесь все рушится.

Я не удерживаюсь и вновь поднимаю на него взгляд.

Почему же его слова так отзываются в теле? Почему я всем существом хочу податься ему на встречу и выдать все, что сама понадумала в эти дни одним сложным длинным потоком?

На долю секунды мне даже кажется, что он бы мог нормально отреагировать.

Но нормально это как?

Дать денег на аборт?

От этого я просто сломаюсь.

– Сделаешь мне кофе? У тебя он почему-то выходит лучше, – он все вглядывается в мое лицо, а мое сердце все барабанит в грудную клетку. – Чем у кого бы то ни было.

– Да, конечно, – сглатываю горький ком, прорезающий глотку.

– Пора идти ловить очередную порцию штрафников, – усмехается он. – Когда-нибудь они научатся относится к работе серьезно, как мы с тобой, да?

Точно. Штрафники. Лиза.

Я кидаю взгляд на часы, висящие над входом. Без десяти. Я должна его задержать.

– Сейчас принесу вам его в кабинет, – изображаю подобие улыбки.

Тарелкин удовлетворенно кивает и, отклеившись от секретарской стойки, идет в свой кабинет.

На новый план времени нет, приходится прибегнуть к хорошо проверенному старому: кофе и галстук. Это гарантированно его остановит, а мне терять уже нечего.

Бросаю все неразобранные бумажки и бегу делать кофе. Все по классическому рецепту – капсула, чашка, кнопочка. Не понимаю, как в чужих руках он может быть лучше или хуже того, что делаю я, от меня тут ничего не зависит.

Без пяти девять возвращаюсь в кабинет начальника с чашкой в руках. Дальше дело техники: окунуть его галстук в чашку так, чтобы не пострадала рубашка. Это я могу сделать и с закрытыми глазами, все-то и нужно, что вовремя наклониться, вовремя отстраниться.

– Черт, – со всем сожалением, на которое только способна, выдаю я.

Это явно галстук из новой коллекции. Небесно-голубой, невероятно красиво подчеркивающий цвет глаз начальника и делающий их менее грозными, чем всегда. Даже жаль от такого избавляться.

Но что не сделаешь ради подруги. Даже забудешь о своих проблемах на время.

– Софья, – сдерживая гнев, выдыхает Тарелкин.

Он придерживает галстук пальцами, чтобы пропитанный кофе кончик не заляпал белоснежную рубашку.

– Мне все больше кажется, что ты делаешь это специально, – поднимает на меня взгляд и пронзает до самого дна.

– Может и специально, – равнодушно пожимаю я плечами.

Если честно, оправдываться сегодня нет никаких сил, пусть думает, что хочет. Отставляю чашку на столешницу и тяну руки к галстуку, чтобы помочь его аккуратно снять. Развязываю пальцами узел и аккуратно вытягиваю мокрый кончик. Тарелкин улыбается.

Странный противоречивый тип.

От улыбки которого подгибаются колени.

Как жаль, что он вовсе не тот прекрасный принц, которого все время пытается в нем рассмотреть мое подсознание. Как было бы легче, если бы он был другим человеком.

– И что же, у тебя имеется запасной? – низким баритоном интересуется он у меня.

– Конечно.

– Что-то столько же веселенькое, как прошлый?

– Я выбирала из лучших, – гордо задираю голову и пытаюсь противостоять этой его улыбке.

Ну почему он сегодня такой?..

– Неси давай, – забирает у меня из рук свой испорченный образец совершенства, слегка касаясь пальцами тыльной стороны руки.

Привычные иголочки пробегают по коже, напоминая то, из-за чего я оказалась в этой точке сегодня. Чертова химия. И идиотское желание выдавать желаемое за действительность.

Покопавшись в нижнем ящике стола, я вытягиваю на свет божий три оставшихся галстука и примеряю, какой из них сегодня заслужил босс. Красные черепа и «вырви глаз» шахматная клеточка, пожалуй, для дней потяжелее. Голубой вполне мог бы сойти за достойную замену тому, что я намеренно окунала сегодня в кофе, если бы не дикие аляпистые полоски всех оттенков синего, пересекающие его.

Бинго.

И душа порадуется, и Тарелкин выкабениваться не будет.

Почти нормальный же.

Я возвращаюсь в кабинет, краем глаза зацепив время на часах, и облегченно выдыхаю. Пока все по плану. Фора для Лизы аж в десять минут. Она будет мне должна.

Увидев чудовищный галстук в моих руках, Юрий Константинович тяжело вздыхает. Подносит чашку с кофе к губам и делает несколько неспешных глотков, прежде чем взять себя в руки и этот образец абстракционизма туда же. Его взгляд многозначительно скользит по мне, я делаю все возможное, чтобы удержать лицо. Мне кажется читаю его мысли: и за что ты мне такая креативная досталась. И прилагаю все силы, чтобы совсем по-идиотски не растечься в улыбке. Это совершенно не к месту.

– Сейчас планерка начнется, я перенес ее на девять, – уходя в сторону своей приват-комнаты, рассказывает он. – После одиннадцати я уеду на встречу. Закажи обед в офис, я к часу – двум должен вернуться. Во время обеда обсудим с тобой задачи, которые накопились.

Из-за приоткрытой двери я наблюдаю, как начальник вымеряет спущенные по плечам концы галстука, перекидывает тот, что подлиннее в бок, заворачивает его вокруг короткого конца, делая петлю, и ловко повязывает классический узел. Перед зеркалом он поправляет его и внимательно оценивает полученный результат.

В попытке выиграть еще чуть-чуть времени для нерасторопной подружки, я заглядываю в комнату отдыха и тихонько роняю:

– Кривовато.

Зв что удостаиваюсь удивленного взгляда.

В кабинет врывается первый камикадзе, обрывая наш дальнейший диалог. Я выскальзываю из кабинета против потока сотрудников, начинающих его заполнять.

Черт, черт, черт.

Если Лиза опоздает на планерку…

Бегу к лифтам и, отвешивая всем проходящим мимо коллегам приветственные улыбочки, внимательно слежу за тем, кто появляется из раскрытых дверей. Распознаю плащ подруги еще до того, как дверцы откроются до конца. Хватаю ее за руку и тяну за угол, толкая сразу в комнату отдыха для персонала, от любопытных глаз и длинных языков подальше.

К чести сказать, она моему натиску не сопротивляется. Если бы попробовала, уверена, я бы уже валялась в нокауте.

– Опять опоздала! – отчитываю ее. – Я уже не знаю, как отвлекать Тарелкина! Если снова тебя поймает – останешься без премии! – угрожаю, будто она сама этого не знает.

Стягиваю у нее с плеча сумочку и помогаю выбраться из мокрого плаща. На улице льет как из ведра, будто сентябрь решил с первых дней показать, кто тут хозяин.

– У меня сложное утро! – бубнит Лиза, послушно выбираясь из мокрой одежды.

Счет идет на секунды, а она выглядит ну очень помятой. На лице живописно растекаются дорожки из туши.

– Опять не тот автобус? – интересуюсь между прочим, без спроса раскрывая ее сумку в поисках пачки важных салфеток.

Не думаю, что она будет возражать против моего варварского вторжения в ее личные границы, если в итоге сохранит свою премию.

– Нет, автобус тот, тело не подходящее, – берет салфетку и понимая все без слов, принимается вытирать потоки туши с лица.

– Снова транспортные извращенцы? – усмехаюсь, вспоминая ее яркие рассказы о ежедневном восьмичасовом автобусе.

– Если б!

– У тебя три минуты, пока босс примеряет новый галстук, выкладывай уже, – усмехаюсь я.

Столько дней сидела в квартире наедине со своими уничтожающими мыслями, не понимая, что забыла, что снаружи жизнь продолжается. И у кого-то она насыщенная и яркая.

Лиза принимается сбивчиво делится очередным приключением, я ловлю себя на искренней улыбке и даже непроизвольном смехе. Вот почему нужны друзья. И вот почему важно оставлять плохое внутри себя, позволяя окружающим жить эту интересную жизнь, а не присоединяться к твоему страданию.

– Еще и укачало, – подытоживает Лиза, кладя руку на живот и изображая гримасу отвращения на лице. – Тошнит все утро!

Как я тебя понимаю, подруга. Ты даже не представляешь.

На последних словах дверь в комнату отдыха открывается и заходит счастливая Лидочка Сергеевна, неся контейнер с едой в руках. Мы с Лизой замолкаем, тихонько здороваемся с эйчаром и быстро ретируемся из помещения, которое мгновенно наполнилось удушающими духами Лидочки Сергеевны и ее обеда. Задержка дыхания не помогла, я выношу этот запах на себе и тошнота, уж было отступившая ненадолго, снова берет меня за горло.

Я толкаю подругу в сторону кабинета начальника, а сама закидываю ее вещи ей в кабинет. Если эйчар еще не появился на собрании, значит планерка не началась, и подруга спасена.

Проделав все эти маневры, возвращаюсь на рабочее место. Двери в кабинет начальника уже закрыты, значит все заинтересованные лица внутри и можно выдохнуть и заняться своей работой. Только выдохнуть не удается. Въедливые духи Лидии Сергеевны, кажется, пропитали все вокруг. Я тошнота вот-вот грозит перерасти во что-то большее.

Я кидаюсь к уборным и еле успеваю скрыться в кабинке.

С утра не успела в себя что-то засунуть, так что процесс очищения и так пустого желудка выходит весьма болезненным. Слава богу, хотя бы без свидетелей.

Однако, как только я заканчиваю с неприятными последствиями собственного положения, кто-то врывается в соседнюю кабинку и делает ровно то же, что я несколькими секундами ранее.

Неужели…

Я застываю у умывальника, чтобы застать своего собрата по несчастью, почему-то у меня в голове сразу созревает уверенность: если этот человек проходит через то же, что я, мне станет легче.

Но это оказывается Лиза.

– Ты чего это? – интересуюсь у нее.

Одно дело – укачало в автобусе, и совсем другое – опустошать свой желудок пока идет еженедельная планерка.

– Конфетки из Канады, – объясняет, брызгая себе в лицо водой.

– А-а-а, Лидочка Сергеевна, – понимающе кивает я. – Кленовый сироп не зашел?

Эти адские конфетки сильно на любителя, а она стабильно раз в полгода пытается накормить ими весь офис.

– Так вот, что это была за мерзость? – лицо подруги снова скукоживается и мне кажется, она сейчас снова побежит в кабинку.

Но подруга сдерживается и только протяжно стонет.

– Нормально? – озабоченно интересуюсь я.

– Текила, – шепотом объясняет Лиза, потому что следом за ней в уборной появляется и виновница наших с ней унитазных приключений.

Но все-таки, причины у нас разные.

Я все еще одинока в своем несчастье.