Глава 12

Алексей

Я обескуражен. Сбит с толку. Растерян. И это малая толика тех чувств, которые сейчас бушуют во мне. Душа разрывается от боли и гнева. Кто? Вот кто из моих родственниц посмел отправить такую бомбу в Рупор? И если бы не Шакира с ее прямотой и искренностью, то наш брак завершился бы через пару дней после регистрации. Может, на это и делалась ставка?

Украдкой я обвожу взглядом наших гостей. Пусть моя девочка думает всякую чепуху. Брак по расчету или по необходимости… Мне удастся ее переубедить. Не сразу, а постепенно, я завоюю снова мою Шакиру, излечу ее израненное сердечко. Во многом, конечно, виноват я сам. Но и за моей матерью числится должок. Увесистый и грязный. После такого не отмыться. Я прекрасно знаю все ее отмазки. Наврет с три короба и с придыханием скажет, что старалась для меня. И если бы она сообщила мне о беременности Киры, то вряд ли бы я стал знаменитым актером. Фиг бы меня снимали в кино и узнавали на улице!

Я стискиваю зубы и, призвав весь свой талант, влюбленным взглядом смотрю на потерянную и обескураженную Киру. Нам еще предстоит выяснить отношения. Мне извиниться, а ей — простить.

Снова оглядываюсь по сторонам. Краем глаза выхватываю стоящего с краю Пирогова и его Лизу. И чувствую раздражение от чужой навязчивости. Хотя сейчас мне его присутствие на руку. Кира не станет при нем устраивать скандал. Побоится.

«Скажи «да», милая, — прошу безмолвно. — Согласись выйти за меня замуж, а там разберемся!»

И когда Кира дает утвердительный ответ, чувствую, как у меня сносит крышу.

А от слов «можете поцеловать невесту» я ощущаю внутреннее ликование. Накрываю прохладные Киркины губы своими и не могу остановиться. Слышу рядом покашливание и смех. Отмахиваюсь от свидетелей больной рукой. А затем, сжав тонкую холодную ладошку в своей, веду жену к выходу.

И принимая на ходу поздравления, гадаю, кто из окружающих нас людей решил нажиться на наших бедах.

Кто?! Твою мать…

Я бы снес башку этому герою, наверняка считающему, что действует из добрых побуждений. Мать? Сестры? В одном я уверен. Это не Ромка. Мой старший брат не опустится до откровенной подлости. Поэтому по дороге в ресторан я, нежно обняв Шакиру, шепчу ей на ушко.

— Я хочу разобраться в этой истории, малыш.

— Да, — слабо кивает она, будто больная. Смотрит на меня полными слез глазами и обещает тихим шепотом. — Нужно найти этого доброго человека. Ему мало не покажется. Обещаю.

— Разберемся, девочка, — жарко шепчу я ей в ухо. — Лично накажу всех причастных.

— А если это тетя Нина? — жалобно бормочет Кира. — Ее тоже коснется?

— В первую очередь, — обещаю я. — Не волнуйся, Кирюшенька. Завтра улетим на Мальдивы. Отдохнем. А после найдем крысу в нашем окружении. Нужно только приготовить хороший кусочек сыра. Придумаю, как изловить эту дрянь.

Я прижимаю Киру к себе и осторожно целую в губы, в щеки, в глаза. Чувствую родной запах любимой женщины и мысленно отвешиваю себе хорошего пенделя. О чем я вообще думал, когда понесся в Москву? О своем сраном таланте, о будущих поклонницах и славе. И если по чесноку, меньше всего я сожалел о Кире. Считал ее проходным вариантом. Первой любовью, которую пришла пора оставить в юности. Зато через пятнадцать лет хватило ума понять самое главное. Нет ничего важнее любимого человека. Можно обставить весь дом статуэточками Оскара, можно получить до фига престижных премий. Но какое от этого счастье, если твою постель кто-то греет за бабки? В чем заключается радость, если живешь с человеком, к которому испытываешь в лучшем случае равнодушие? И зачем тебе слава и богатство, если после твоей смерти все нажитое тобой достается какой-то посторонней женщине, умудрившейся выйти за тебя замуж и наставлявшей рога?

«На самом деле, — морщусь я, чувствуя Киркину голову на своем плече, — если нет настоящих чувств, то можно довольствоваться и суррогатом счастья. Мнить себя великим, получая премии и награды, ухмыляться реакции приятелей, исходящих слюной, когда входишь в кабак с новой девчонкой, трахать какое-то идеальное тело. Все сгодится, когда попросту не умеешь любить. А уж если господь подарил тебе и талант, и любовь, то нужно загребать обеими лапами и считать себя везучим сукиным сыном».

За своими мыслями я не сразу замечаю, что автомобиль уже припарковался около ресторана. И лишь нежный голос Шакиры выводит меня из раздумий.

— Приехали, Лешенька, — шепчет она, держа в своих ладошках мою больную руку.

— Да, малыш, — киваю я, глядя на небольшую повязку на предплечье. Сама Кира действует на меня как лучшее целебное средство.

— А ты не пробовала лечить наложением рук? — смеюсь я, выходя из машины. Тащу жену за запястье и тут же под свист и улюлюканье гостей подхватываю на руки. Вношу в ресторан, слыша сзади причитания мамаши:

— Осторожно, Лешенька… Больная ручка…

Делаю вид, что не слышу, иначе сорвусь. И все застолье воспринимаю как водевиль, где мне поручена самая главная роль. Моим весельем заражается жена. Во всяком случае, с ее лица сходят грусть и растерянность. И только когда мы остаемся одни в спальне, заявляет решительным голосом.

— Не знаю, сколько продлится наш брак, но очень тебя прошу, Воскобойников, никогда больше не играй со мной. От твоего взгляда героя-любовника можно запросто заработать сахарный диабет. Актрисам, работающим с тобой в паре, молоко положено за вредность.

— Как ты догадалась? — изумленно спрашиваю я, по праву считая себя хорошим актером. Никому никогда в голову не приходило усомниться в моей искренности. Или не хотелось.

— Я тебя сто лет знаю, Леш, — печально вздыхает она, поворачиваясь ко мне спиной. — Помоги снять, пожалуйста.

Стянув с плеч любимой платье, я осторожно провожу ладонью по гладкой шелковистой коже. Спускаюсь от шеи чуть ниже, оглаживаю ключицу и помогаю белой тряпке упасть к ногам жены. Кира стоит передо мной в одних кружевных трусиках и ничуть не смущается. Собственнически притягивает меня к себе и хрипло заявляет.

— Теперь ты мой, Воскобойников!

— Ты тоже теперь Воскобойникова, Кирюшенька! — хохочу я, заваливаясь в постель вместе с Шакирой. — И ты тоже моя, девочка! Пока смерть не разлучит нас…

— Чья? — фыркает Кира, расстегивая на мне рубашку. Ее пальчики уже тянутся к брюкам. Нащупывают пряжку замка.

— Черепахи какой-нибудь. Они триста лет живут. Или гренландской акулы. Те вообще четыреста…

— Много болтаешь, Лехес, — хрипло смеясь, Кира трется кошкой о мою грудь.

— Так меня надолго не хватит, девочка, — рычу я, подминая ее под себя. Расстегиваю на ходу брюки, судорожно тяну вниз язычок змейки, намереваясь оттянуться по полной. Брачная ночь все-таки! А мы болтаем про черепах с акулами. Но порывистые движения никогда ни к чему путному не приводят. Замок заедает, в змейку попадает кончик рубашки. А я, сразу не заметив, нетерпеливо тяну вниз. Язычок отрывается, полностью блокируя молнию.

— Отлично, — негодуя рычу я. — Под каким забором шили эти брюки…

— А так снять не можешь? — смеясь, спрашивает Шакира. — Попробуй их стянуть. Покрути бедрами.

— Фигушки, — тяжело вздыхаю я, пытаясь пальцами просунуть проклятый замок вниз. Но ничего не выходит. Да и натянутая ткань именно в этом самом месте мешает двинуть язычок вниз. А меня уже распирает от негодования. Лучше порвать эти дурацкие брюки, чем проститься с отличным стояком.

— Попробуй подвигать бедрами, — дает новое указание Кира.

- Я тебя сейчас придушу, — рыкаю я и снова пытаюсь сдвинуть замок хотя бы на миллиметр. — Неси ножницы. У меня в кабинете в столе лежат…

— Подожди, — мурлычет она, усаживаясь рядом со мной. — Я сама попробую…

Клянусь, это была самая большая ошибка — допустить Киру в святая святых. Ее пальцы творят что угодно, только не расстегивают проклятую змейку. Пробегают по моей плоти, как стадо мамонтов, а потом замирают на месте. Наконец, этот променад моей жене надоедает, и она аккуратно достает попавшую в язычок ткань, нежно тянет вниз поломанный замочек, освобождая меня из плена вероломных брючат. И плотоядно смотрит на меня снизу вверх зелеными глазищами. Я догадываюсь, что она замышляет. Моя страстная и бесшабашная Шакира. Неудержимая м такая сладкая.

Я отшвыриваю их в сторону и пригвождаю жену к матрацу.

— Хочу тебя — рычу грозно.

— Я тоже, — кивает она, обвивая мою шею руками. И тут я понимаю, что пропал. Рядом с этой женщиной хочется прожить всю жизнь, любить ее, растить детей и вместе стариться.

— Кира-а, — шепчу я, собираясь наконец-то признаться в любви, но моя горячая девочка не дает мне даже слова сказать. Выгибается навстречу. Ничего другого не остается, как зацеловать ее до потери пульса и заняться любовью.

Этот любовный марафон вполне можно внести в книгу рекордов. Пусть не Гиннесса, а нашей семейки. Записать бы в тетрадь достижений все наши с Кирой длинные дистанции. Вот только я принципиально не веду никаких дневников и тетрадей. Не доставлю потомком удовольствия копаться в моих чувствах и мыслях. Да и что записать? Леша любил Киру пять раз за ночь? Или все-таки шесть? Не помню.

Только поздним утром за завтраком моя жена возвращается к статье, присланной Малике.

— Я думаю, — замечает она совершенно серьезно. В моей рубашке и без трусов дефилируя по кухне. — Нам нужно этот материал опубликовать. Он все равно где-то всплывет, Леша. И, скорее всего, еще сорок восемь тысяч женщин сообщат о твоем отцовстве. Я предлагаю оставить канву рассказа, а немного сместить акценты. И тогда получится следующее. Мы любили друг друга, ждали ребенка, а после его потери разбежались в разные стороны. Такое случается в момент потрясений.

— Отлично, — киваю я, наблюдая, как моя жена взбивает омлет, — а заодно проверим, как мои родственницы отреагируют на эту новость.

— Да, — соглашается Кира. — Можно добавить что-нибудь про психологическую травму и долгую дорогу друг к другу.

— Тебе бы сценарии писать, — вздыхаю я, безотчетно вытягивая вперед ноги. И Кира, не заметив их спотыкается. Я успеваю подхватить и одним движением усаживаю жену к себе на колени. — Вернемся из поездки, — шепчу на ушко, — прикую тебя к батарее. Будешь мне оттуда сюжеты выдавать.

— Леша, а во сколько у нас рейс? — вдруг спрашивает Кира, прижимаясь ко мне и царапая голую грудь ноготками. — Мы не опоздаем?

— Что-то в пятнадцать тридцать, — отмахиваюсь я. — Успеваем…

— Посмотри, — настаивает она.

— Да я и так тебе говорю, — не хочу вставать из-за стола я. А когда все-таки заглядываю в билеты, то разражаюсь самой грязной бранью. — Твою мать, — рычу я, разозлившись. — Кира, одевайся быстрее. Может, еще успеем.

— Что?! — кричит она. — А как же омлет?

— В аэропорту поедим. Быстрее! Это номер рейса пятнадцать тридцать, а вылет через три с половиной часа.

— Вызывай вертолет! — голосит Кира. — Иначе не успеем, Леша!

— Мы уже опоздали, любовь моя, — хохочу я. — Давай останемся дома, а потом в фотошопе забацаем фоточки. Я был в том отеле в прошлом году. Сфотографирую тебя в новом купальнике и вставлю в старые фотки.

— Себя вставь куда-нибудь, — отмахивается Кира и заявляет строго. — Если ты сейчас не примешь меры, Воскобойников, я отравлю тебе все годы брака. Выбирай!

— Ты шантажистка, котенок, — улыбаюсь я. — Сегодня выходной, а от нас до Внуково ехать недолго. На рейс мы зарегистрированы. Можем попытаться успеть на посадку. Только как быть с багажом…

— У нас отдельное бунгало на краю мира? — уточняет жена с хитрой усмешкой. — Посторонним вход воспрещен? Свой бассейн и отдельный пляж?

— Да, Кира, да! — кричу я, теряя терпение.

— Тогда к чему нам полный чемодан тряпок? Обойдемся ручной кладью! — восклицает она азартно и несется босиком к заранее собранному багажу и быстро открывает самый большой чемодан. С ловкостью фокусника достает оттуда какие-то вещи. Затем, откинув крышку маленького чемоданчика, в котором я обычно вожу фото и видео-камеры, пытается вытащить все мои драгоценности.

— Кира, — предупреждаю я обалдело. — Не трогай там ничего.

— Вот зачем тебе там фотолаборатория, Леш? — хмыкает она, продолжая свое грязное дело. — Сам говоришь, что был в этом отеле и все сфотографировал. Хватит и прошлогодних фоток, — решает она. — В этот раз у тебя на фоточки не хватит времени. Гарантирую.

— Ну, если так… — пожимаю я плечами. — Оставь тогда Маркушу, пожалуйста. Вон, черный кейс лежит сбоку.

— Как скажешь, милый, — улыбается мне Шакира, ловко укладывая в маленьком пространстве самое необходимое. — Готово, Лешенька, — мурлычет довольно. — Полетели!

Кирин план позволяет нам спокойно добраться и самыми последними проскользнуть в закрывающиеся ворота. Еще одна минут, и посадка закончена. Взяв полноценный багаж, мы остались бы за бортом.

Я снова и снова поражаюсь Кире. Любая другая на ее месте закатила бы скандал. Нет, не так… Мои прежние подружки в ночь перед отъездом никогда не спали. Они бы точно выучили номер рейса и время отправления. И живого или мертвого подняли б меня с койки. Кира же привлекает меня своей непосредственностью. Мы долго валялись с утра, готовили завтрак, дурачились и чуть не опоздали на рейс. И вместо сожалений и заламывания пальцев моя жена лучится счастьем и весельем. А я уже мечтаю добраться до бунгало. Пройти мимо горящих свечей и фруктов, расставленных на столе заботливым персоналом. Прихватить мимоходом бутылочку холодного шампанского и завалиться на кипенно-белые простыни. Заниматься любовью и смотреть на океан… Что может быть лучше?!

Но стоит мне только войти в зал ожиданий, как мое прекрасное настроение портится. Недалеко от входа сидят Пироговы. Он что-то лихорадочно листает в телефоне, а она, надув губки, от души накачанные силиконом, задумчиво смотрит в окно.

— Вы подрабатываете в детективном агентстве? — сумрачно шучу я. — Мне уже кажется, что скоро вы поселитесь в моем доме…

— Нет, мой дорогой, — бурчит он довольно. — Наверняка случайно получилось. Мы с Лизонькой вчера после вашей свадьбы тоже заразились романтикой и решили смотаться на Мальдивы. Пузо погреть и понырять.

— Какой отель? — рычу я, все еще надеясь на скорейшее избавление от навязчивой парочки.

— Ван энд онли, — оживившись, бодро рапортует Лизонька. Откидывает назад тонкие прядки, выпячивает грудь. — Это самый крутой отель на Северном Мале.

— Точное попадание, — криво усмехаюсь я и добавляю жестко. — Мне уже кажется, что Рупор Анжелики — это твой проект, Игорь.

Взявшись с Кирой за руки, мы уходим в кафе. Попить кофе и просто потрепаться без свидетелей. И уже открывая стеклянную дверь, отделяющую харчевню от общего зала, я слышу негодующий вопль Лизаветы.

— Так это твоих рук дело, Игореша?!

— Два-ноль в нашу пользу, — комментирует Шакира, а когда мы усаживаемся за самый дальний столик, тянется ко мне с поцелуем. И я, рассчитывая на долгую прелюдию перед завтраком, разочарованно вздыхаю. Маленькая интриганка, наскоро чмокнув меня в щеку, заговорщицки шепчет мне прямо в ухо.

— У меня есть план, Воскобойников. Просто бомба, а не план!

От этого родного и непосредственного шепота меня как на машине времени переносит лет так на пятнадцать назад. Мы снова валяемся с Кирой на диване у нее дома и делимся идеями. Одна фантастичней другой.

«Мои мечты все осуществились, — довольно вздыхаю я. — Теперь нужно помочь Кире воплотить в жизнь ее задумки, — думаю, внимательно глядя на жену. — О чем она мечтала в школе? Нужно вспомнить…»

— Так какой план, Кирюшенька? — спрашиваю, расслабившись.

— Я же тебе говорю, что убойный. Я знаю, как нам нейтрализовать Пирогова.

«Здрасьте, приехали», — разочарованно усмехаюсь я. А выслушав жену, понимаю, что ей пришла в голову восхитительная идея.