Глава 11
«Помнят с горечью древляне, хоть прошло немало лет,
О романтике Демьяне, чей лежит в лесу скелет.
Жаль, никто ему не верил, но захватывало дух
От его былин о фее – повелительнице мух…»[1]
Макрель перебирал по струнам покрытой чёрным лаком гитары, которую любил ничуть не меньше своей бронированной лютни, временно заботливо отставленной в угол. Мы сидели за пиршественным столом, но всеобщее веселье как-то не ладилось.
Рядом с моей кружкой, наполненной крепчайшим вересковым нектаром, лежал основательно вымытый кинжал. Я бездумно водил по золотому вензелю на покрытой замысловатыми резными узлами ручке – почему-то всё время хотелось касаться его. Даже осознание, что это орудие убийства, никак не могло повлиять на мягкое тепло, которое передавалось от него моей руке.
Когда Макрель допел балладу до конца, я покачал головой:
− Где ты берешь такие шедевры? Опять сам сочинил? Да, если смертного угораздит влюбиться в одну из одичалых, конец очевиден.
− На сей раз это не моё. Одна русская группа – пару недель назад был на их концерте, вот нахватался.
Я вздохнул и спросил, уже в который раз:
− Как же ты так проморгал? Точно не видел, кто мог это сделать?
Бард не обругал меня только потому, что уже был изрядно пьян. Он вздохнул, попытался отпить из своей кружки, но обнаружил, что она опустела и выпил из моей.
− Я отошёл на секунду! Ну, ты понимаешь, по нужде. Вернулся – а он уже лежит на полу и истекает кровью.
− Мог бы позвать Сили, или Роннана на худой конец!
− Я и позвал! Сильвар обещал присмотреть. Видать отвлёкся.
− Да уж, действительно отвлёкся.
Почему-то Сили уже пару дней старательно избегал меня после того приёма в тронном зале. Сколько ни пытался расспросить его, брат все время находил какие-то сверхважные срочные дела, уносясь прочь от меня со скоростью весенней феи-светлячка, почуявшей возлюбленного.
Сэма Верлиоку похоронили на границе леса – из его могилы уже показался маленький дубовый росток. Если брат постарается, то сможет вырастить фальшивого древолюда – в память о несчастном негодяе. Сам я не склонен к таким экспериментам после Зеленого Человека – двери в царство цвергов. Пусть уж многострадальная душа, заставлявшая также мучиться других, наконец обретет покой.
− Ладно, я тебя покину. Сегодня с меня достаточно, − сказал я Макрелю, который продолжил бездумно перебирать гитарные струны, мурлыча пьяным голосом что-то уж вовсе нечленораздельное, − Тебе наверно тоже хватит. Дойти до спальни сможешь?
Он надменно скосил на меня глаза, которые то и дело норовили съехать к переносице и зычным голосом чётко произнес:
− Отправляйся по своим делам, «мамочка»! Я уже взрослый мальчик! Как-нибудь сумею совладать с парой-другой стаканчиков спиртного! Нужно ловить вдохновение, а вересковый нектар – отличная приманка!
− Ну, как знаешь, − я пожал плечами, − Все же будь аккуратен, не свались где-нибудь по дороге. Бард со сломанным носом теряет часть своего очарования в отличие от боксёра.
Он отсалютовал мне вслед вновь наполненным стаканом и залпом опустошил его. Непонятное чувство засело где-то в районе живота, беспокоящее, как натёртый мозоль на пятке. Предчувствие беды? Что-то слишком их много в последнее время.
До всей этой подставы с поединком даже не задумывался о ведьме Пустоши, казавшейся сказкой детства. Все знают, что не стоит ходить на её территории – они находятся в землях, где живут свободные даион-ши и дикие феи. Мама рассказывала, как в юности на спор отправилась в Пустошь. Уже тогда ведьма выглядела старухой, со всеми атрибутами классической ведьмы: крючковатый нос, бородавка на нём, седые космы, лохмотья…Как же её звали? Кэрриген! Мама особо акцентировала, что осталась жива из-за того, что знала её имя. Старая хрычовка не выносит, когда её зовут по прозвищам, а имя знают немногие. Говорят, когда-то она была смертной. Кто-то из малого народца провёл её, по неизвестной причине – возможно, просто позабавиться.
Оказавшись в нашей стороне, Кэрриген упала на колени резнула серповидным ножом себе по руке – алая человеческая кровь струями стекла на дёрн, тут же окрасившийся в бурый цвет. После она погрузила руки в рыхлую землю и втёрла её себе в рану, произнеся: «Как моя кровь нынче в волшебной земле, так волшебство земли во мне!»
Кэрриген хотела обрести могущество – у неё получилось, только тут, как всегда, был подвох: своими словами она навсегда связала себя с землёй, ставшей со временем Пустошью, ибо подвластная земля обретает черты управителя, а он изменяется под действием вотчины. Каждый властитель связан со своими владениями не только обетами, но и физически. Кэрриген стала правительницей Пустоши, но её власть простирается только до её границ. Она теперь ни человек, но и не даоин-ши, потому служат ей духи умерших, которых не принимают за гранью, отверженные обоими мирами.
«Она очень мудра, но сильно раздражительна, − рассказывала мать, − Её подданные дики и злобны, а ей приходится держать их в узде, чтобы орды слуа не начали метаться по Стране Вечного Лета или миру смертных, неся с собой разрушения и смерть, пополняющие их ряды. Иногда некоторым частям орд случается вырваться из-под её контроля. Тогда ненастными ночами смертные, сжавшись под одеялом в кроватях, читают молитвы своим богам, чтобы ветром не распахнуло плотно затворённые окна, или не сорвало крышу. Им заповедано, чтобы западные окна всегда оставались закрытыми, ибо орды приходят лишь с запада».
Всё хорошо, но вот чем одолеть слуа, мать позабыла сказать, а я не спрашивал.
Дверь в библиотеку была слегка приоткрыта. На кушетке у окна, сквозь которое в комнату с потемневшего вечернего неба смотрели яркие звезды, расположился Сили. Он полулежал в своей любимой позе для чтения: прислонив спину к изголовью и закинув одну ногу на подушку, пристроенную к подоконнику, а другую вытянув на сиденье. Рядом на низком кофейном столике стояла высокая стопка книг разной степени истрёпанности. Мигом вспомнилось, как в детстве мы вместе готовились к занятиям у Вольхара, по очереди штудируя трактаты, указанные в списках для изучения.
− Что ищешь? – тихо спросил я. Он вздрогнул и тут же сел, с ровной как натянутая струна спиной, закрыв книгу, но удерживая палец между страниц, чтобы не потерять место, где читал.
− Привет! – услышал я вместо ответа.
− Привет, − в любой ситуации лучше всего соблюдать вежливость, хотя я не всегда следую этому правилу, − Так все же, что изучаешь?
Со вздохом он вынул палец из книги и передал её мне. «Лучшие методы борьбы с созданиями ночи» − ого! Может, не придётся провести часы в поисках необходимой информации?
− Готовишься ко встрече со слугами ведьмы Пустоши, вместе со мной?
Он окинул меня устало-безразличным взглядом.
− А ты сомневался? Неужто у меня есть выбор?
− Конечно! Если не хочешь, по условиям светлой королевы я даже не могу тебя попросить.
− Слова, слова! – хмыкнул он, − В данном случае они ничего не стоят! Слуа кинутся на тебя всей ордой, а я издалека прочувствую каждый удар или укус, и умру в тот же миг, как последнее дыхание сорвётся с твоих уст. Сказанное тобой сейчас приравнивается ко лжи!
Резко возникло ужасное чувство: во рту горело, словно я сжевал целиком целую пригоршню перцев чили и закусил васаби. Дыхание перехватило, я пытался тянуть ртом воздух, выронив книгу, в панике разыскивая глазами графин с водой, чтобы унять адские ощущения. Сили рядом закашлялся.
− Но это правда! – прохрипел он, − Королева действительно запретила просить, поэтому я отправлюсь по собственной воле!
Мучения прекратились также быстро, как и наступили. Тяжело дыша, мы смотрели друг на друга – глаза брата покраснели, щеки зарумянились.
− Что это было? – потрясённо спросил я.
− Скорее всего, последствия нарушения гейса, наложенного на все племя даоин ши, − ответил он, − Мы не можем солгать физически. Теперь знаем, что будет, если случайно это получится.
Сили ещё тот водохлёб − наполовину пустой кувшин с водой стоял на подоконнике. Я перехватил его и стал пить, не озаботившись поисками стакана, спиной чувствуя, как поморщился брат. Ничего, потерпит, учитывая только что устроенную им встряску. Напившись, отставил кувшин и спросил:
− А чего ты бегал от меня? Стыдно, что за пленником не уследил?
Он поджал губы, но ничего не ответил – толку тратить слова на очевидное.
− Что отвлекло-то? Хоть стоящее?
− Да отвернулся всего-то на пару минут. Мне назначила свидание леди Сенгела.
− А! Поздравляю – она очень красива.
− Да, мила, умна, нежна…− произнес он унылым голосом.
− Постой, ты меня уговариваешь, или себя? Если не нравится – не встречайся!
− Вот обойдусь как-нибудь без советов в этом деле! − тут же вскинулся он, − Разберись со своей личной жизнью сначала.
− Да уж разберусь – как только расхлебаю последствия поединка, на который ты меня подбил, между прочим!
Он хотел что-то сказать, гневно сверкая глазами, но сдержался. Переведя дыхание, через некоторое время произнес:
− Так мы только поссоримся. Глупо обвинять друг друга, нужно действовать сообща. Прежде всего мне не понятно, чем ты так разозлил Эониель – раньше за ней не замечалось такого – запросто отправлять людей на верную смерть или по прихоти бросать в тюрьму. А значит, тут не просто прихоть, а что-то другое.
− Может, она и есть мой недоброжелатель Ланселот?
− Вроде, ты говорил, что слышал мужской голос, да и Верлиока говорил о мужчине.
− Она вполне могла послать кого-то выполнить неприятное задание.
− Могла… Предугадать, что ты будешь на турнире и проиграешь? Роннан застрянет в камне, а тебе придется отправляться в мир железнобоких, да ещё и встретиться там с бандитами, которых заранее обработали, посулив проход в Тир Нан Ог в награду за твоё убийство, причем исключительно солью и железом, никак не иначе? Как-то притянуто за уши. Жаль, мы не успели хорошенько расспросить Верлиоку, при каких обстоятельствах он познакомился с этим Ланселотом. Теперь всё равно поздно сокрушаться.
− А может, она просто воспользовалась возможностью? Кто знает, вдруг Эониель водит дружбу с Подземным королём? Двалин мог передать достаточно информации, чтобы спланировать действия и подослать убийцу…
− Который решил переложить неприятное задание на другого исполнителя, а после избавиться от него? В такой версии есть очень уязвимое место – Альтура не пускали в Подземную страну. Он не смог пробиться и остался стоять у ворот вместе с сопровождающими. Если бы король отдал приказ, Амфирвейн тотчас пропустил бы его! Не похоже на излишне дружелюбные отношения, не находишь?
Покачав головой, я устало опустился на кушетку рядом с ним.
− Тогда, даже не представляю, кто может оказаться Ланселотом. И потом, должен быть мотив! Может, Вран затаил злобу? Но у него темные волосы. С Лирианом я не сцеплялся – так, только лёгкие словесные пикировки − за такое не убивают, разве что из солидарности с сестрой. Лютик? Он конечно вор и поганец, но больше грызётся с Макрелем – всё решают, кто лучший поэт и музыкант… Альтур, если бы хотел, давно бы убил, не прибегая к таким ухищрениям – не его стиль. Дженна… при определенных обстоятельствах вполне может сойти за Ланселота, но за что ей убивать меня? За предложение провести вместе страстную ночь?
Сили молчал, глядя перед собой – он так часто делал, когда решал какую-то задачу. Когда он наконец поднял глаза, у меня меж лопаток пробежал холодок от затаившейся в них боли.
− Когда мы разберемся с ведьмой Пустоши, я пойду с тобой к Флейтисту, − сказал он невпопад.
− Хорошо, мне же спокойней! – с улыбкой ответил я.
− На этот раз не ради тебя. Хочу убрать нашу связь – изменились обстоятельства, точнее назрели – необходимо их вскрыть, как нарыв.
− Да что такого с тобой стряслось? – всполошился я, − Вроде же все нормально! Вон, даже с дамами налаживается!
По красивому бледному лицу пробежала судорога, но брат только покачал головой.
− Да понимаю тебя, − я положил руку ему на плечо, − Как ты до сих пор выдерживал такое ужасное бремя? Может, сначала пойдём к Флейтисту, а потом к ведьме? Не хочу, чтобы ты умер из-за меня.
− Я не боюсь смерти, − устало выдохнул он, − Хочу сказать тебе кое-что, а точнее признаться…
Дверь в библиотеку с грохотом отворилась, в неё ввалился Макрель, слившийся в поцелуе с кем-то, обладавшим длинными спутанными тускло-зелеными волосами…
− Ой! – пьяно хихикнул менестрель, − Я думал, в такое время в библиотеке никого не будет!
У голубокожей и зеленоволосой рослой женщины было удивительно знакомое лицо. Острые зубы оскалились в застенчивой улыбке – как бард не боится с нею целоваться? Тут меня осенило – Ёрмейн! Она как две капли воды похожа на него! Сестра-близнец? Сквозь тонкое полупрозрачное платье просвечивали маленькие округлые груди и точно такие же, как у принца оана татуировки. На приёме её не было – откуда же взялась эта женщина?
− Не смотрите так! – у неё был хриплый, но вполне женский голос, − Некоторые оаны могут менять пол по желанию. Я искала Роннана – он оскорбил и жестоко обидел мою сестру. Хотела вызвать его на поединок, только неожиданная встреча с Макрелем всё изменила…
Бард стремительно трезвел: на его лице постепенно отражались разные степени осознания не слишком приятного факта.
− Как тебя звать, говоришь? – протянул он.
− Ёрмейн, принцесса Подводного королевства. Да, я рождена принцем, но разве это имеет значение?
…! – Макрель отвесил такое витиеватое ругательство, что будь у меня под рукой перо, непременно бы записал. Он окончательно протрезвел и выскочил за дверь с такой скоростью, словно за ним гналась стая адских гончих. Сили удивленно приоткрыл рот, а я изо всех сил пытался сдержать смех – в моём случае не хватало ещё заиметь врагом подводного принца-принцессу.
Ёрмейн огорченно прижала руку к груди, воскликнула: «Макрель, постой!», и поспешила за сбежавшим несостоявшимся любовником. Только за нею закрылась дверь, меня накрыло приступом смеха. Сильвар даже не улыбнулся, тихо заметив:
− Похоже, она действительно влюбилась, раз решилась на смену пола – это не так просто даже для оанов, и, вполне возможно, необратимо. Не смейся – любить безответно очень мучительно!
Его слова острой иглой кольнули мое сердце, оставив лёгкое ноющее чувство грусти. Смеяться основательно расхотелось, но из чистого упрямства я сказал:
− Когда это чудо успело влюбиться? С первого взгляда что ли?
Сильвар слегка поморщился, но ответил:
− Любовь не выбирает время и место – она просто приходит, сражая как удар молнии. Недаром люди античности рисовали бога любви Купидона вооружённым луком и стрелами – подобно этому оружию, любовь сражает наповал, и нет спасенья. Тебе только остаётся жить с нею, нравится или нет. Как и со смертью, с любовью не поспоришь.
Я не нашелся, что ответить. Вспомнилась Рада, сидящая напротив, рядом с Тианиель и Сили за пиршественным столом в честь Йоля, праздника середины зимы. Это было всего год с небольшим назад, а кажется – целую вечность! Пляшущие огни от свечей в её серых глазах, от чего они казались чёрными, как августовская ночь, полная падающих звезд. Пухлые розовые губы, в которые хотелось впиться долгим неистовым поцелуем и вечно ласкать её гибкое нежное тело. Она была рядом, на расстоянии вытянутой руки, но такая же далёкая, как обратная сторона Млечного Пути. Наверно меж нами всегда будет стоять тень того негодяя-смертного, бросившего её.
Сильвар поднялся, обошел кушетку и опёрся рукой на широкий мраморный подоконник, утопив взгляд в ночной бездне. Он задумчиво пощипывал нижнюю губу. Постепенно лицо осветила мягкая улыбка. «Да братец похоже серьёзно влюблён!» осенило меня догадкой. Леди Сенгела? Вряд ли. Кто же тогда? Может, он как раз хотел рассказать об этом, когда нас грубо прервали Макрель со своей леди- принцем?
− Ты что-то хотел мне рассказать, − закинул я удочку. Он глубоко вздохнул, отвернулся от окна, улыбка погасла.
− Пора спать. Завтра как следует проштудируем слабые места слуа и ведьмы Пустоши и будем выдвигаться – отведённого времени не так много.
Он спокойным шагом направился к двери, прихватив с собой книгу, которую читал до моего прихода. Я ушёл к себе, взяв три книги из оставленной им стопки. Сон не шел.
Чего же боятся слуа? Того же, что и все мы – соли, железа, освящённой воды, плодов и веток рябины… Наверняка, та гадкая «голова предка», которую подарил колдун покойному Верлиоке, тоже возымела бы над ними власть. А ещё…Как и все призраки, они не любят солнечного света! Значит нужно отправляться к ведьме Пустоши днём.
Некоторые человеческие мудрецы советуют, чтобы обрести ясность сознания, узреть истину или просто быстрее уснуть, смотреть несколько минут безотрывно на пламя свечи. Я решил испробовать действенность этого метода на себе, бездумно впялившись в подрагивающий огонёк. Вместо истин в голову пришла мысль: «От чего дрожит огонь свечи? Ведь нет сквозняка!» Концентрация мгновенно разрушилась, в глазах стояло тёмное пятно, никак не желавшее уходить, искажая зрение.
Краем глаза заметил лёгкое движение, с трудом повернул голову. В углу стояла мама – прозрачная и нереальная, с лёгкой улыбкой протягивающая ко мне руку. От чего-то я никак не мог встать с кресла. Да что там: поднять руку, чтобы протереть глаза тоже не мог!
− Спроси Кэрриген, кто я, − прошептала она едва слышно, а после приложила палец к губам в знак молчания. Стена за нею стала зыбкой и тёмной. Я уловил ощущение портала, выстроенного очень издалека. Это было похоже на лёгкое дуновение ветерка, или мимолётное прикосновение пёрышка к коже, на самой грани чувств.
Вдалеке в серой мгле мелькнул высокий мужской силуэт, протягивающий матери руку. Лучик света от моей свечи выхватил яркую медную прядь, оставляя лицо в непроницаемой тени. Она уже начала поворачиваться ко мне спиной, но в последний момент задержалась.
− Напомни ей о весне тысяча шестьсот двадцать третьего года в Палермо, − чётко произнесла она, а через мгновение мгла портала поглотила её.
Кто-то тряс меня за плечо – вначале аккуратно, но с каждым разом всё сильнее, выдавая панику.
− Сэр Люк! Очнись! Сэр Люк! Просыпайся!
Я с трудом разлепил веки: шея болела от сидения в неудобном положении. Похоже, уснул в кресле… На столике, где прежде стояла свеча и лежали три книги, прихваченные в библиотеке, теперь царил не просто беспорядок, а полная разруха. От книг и бордовой бархатной скатерти, искусно расшитой золотом остались лишь головешки! Столешница основательно обгорела, источая дымное зловоние – кто-то успел залить пожар, но у меня на штанах и рубашке обнаружились жирные пятна копоти с прожжёнными дырами, а на теле кое-где точечные ожоги, которые немедленно зажили.
Броди испуганно смотрел на меня, держа за плечо цепкими пальцами – похоже, разбудил меня именно он.
− Ты не просыпался! – бормотал он, − Никак не хотел просыпаться! Если бы не Броди, сэр Люк бы сгорел, даже не поняв этого!
− Ты молодец, Броди! Принесу тебе сладкого мёда из путешествия. Говорят, рядом с Пустошью живёт королева пчёл, дающих самый вкусный мёд во всем Тир Нан Ог… − пробормотал я невнятно. Сонное оцепенение никак не желало уходить.
− Не надо мне никакого мёда! – домовик вытер слезу, надо сказать, ужасно меня растрогав, − Ты главное сам возвращайся, сэр Люк! И не забывай на столе зажжённых свечей! А стол Броди попробует восстановить! Только скатерти пришел конец – Ирга трудилась над нею целую неделю! Ну да ладно: попросим ещё одну – наверняка, портниха выдумала новые узоры.
− Хорошо, закажи. Жаль книги пропали!
− Я почуял касание чужого колдовства, − серьёзно произнес домовик, − Кто-то далёкий и очень сильный пытался дотянуться к тебе! Но в нём не было угрозы, я бы понял. В королевском замке стоит защита от вредящих чар – её ставила королева Мэдб, когда ещё была юна. Ты сам знаешь – наложенные чары с годами крепчают, как хорошее вино.
− Не всегда, − я потёр переносицу, прогоняя остатки сонного оцепенения, − У некоторых чары либо тухнут, как вода в болоте, либо постепенно развеиваются.
− Но не у королевы! – взвился он.
− Полностью согласен. Похоже, приходила моя родная мать.
− Она очень далеко, − важно повторил Броди, − Не каждый сможет дотянуться, тем более сквозь защиту королевы Мэдб.
− Может, ей кто-то помог? – пожал я плечами.
− Такой же сильный, как управители?
− Вполне возможно.
Из головы не шел рыжий блик от волос маминого спутника. Отец? Кто же он? «Спроси, кто я» − так она сказала. Но я знаю, кто моя мать. Или нет? Даоин-ши, альва – кто ещё? Теперь выяснилось, что к ведьме Пустоши мне нужно не только по заданию Эониель, королевы Благого двора. У самого накопились к ней вопросы, на которые никто больше не сможет ответить.
− Можно один совет? – голос Броди вторгся в раздумье, − Пойди-ка сэр Люк вымойся хорошенько от копоти и гари, да не забудь сменить одежду, а я пока приведу в порядок твою спальню. Уже поздно, а завтра, как мне известно, ты собрался отправляться с сэром Сильваром в нелёгкий путь. Тебе совсем не помешает выспаться как следует в удобной постели.
Когда я вернулся – решил последовать совету домовика – от следов пожара не осталось и следа. Запах гари улетучился в открытое окно. Мягкая постель манила, как никогда – после видения осталась лёгкая слабость, которую не снял даже бодрящий прохладный душ. Лишь голова коснулась подушки, как тут же в глаза ударил свет.
− Ну и горазд ты спать! – Сильвар не слишком почтительно толкал меня в бок – это он, жестокий мучитель, распахнул шторы, впуская утренний солнечный свет, − Я уже давно позавтракал! Вставай! Мы же собрались выйти пораньше, а солнце уже поднялось над верхушками деревьев!
С долгим стоном я всё-таки выбрался из сладостных объятий простыней и потащился умываться.
− Я буду ждать тебя на кухне! – бросил мне вслед Сили, − Теперь уже можно пообедать вместе.
В коридоре я встретил Коннана, имевшего необычайно помятый вид: лучистые серые глаза покраснели, блестящие пшеничные локоны свалялись, а обычно гладко выбритое лицо покрывала густая золотистая щетина, придававшая удивительно мужественный вид его правильным чертам. Принц шёл пошатываясь, время от времени опираясь одной рукой о стену, а другой держась за голову. Увидев меня, он остановился и пробормотал, икая: «Прошу прощения». У него явно была бессонная ночь.
− Кто это так тебя отделал?
Он удивлённо воззрился на меня, вновь икнул, обдав винным перегаром. С трудом сообразив, в чём суть вопроса, запоздало расплылся в пьяной улыбке.
− О, нет! Все отлично! Мы с Макрелем топили несчастную любовь в бутылке.
Он помолчал мгновение, а потом решил пояснить:
− Точнее, это я топил любовь, а он старался залить чуть было не случившийся конфуз… Или случившийся конфуз и несостоявшуюся любовь…
Он озадаченно почесал без того взлохмаченную голову, с трудом сосредоточил взгляд на мне и произнёс в тоне обиженного ребенка:
− Что-то я запутался!
− Ладно, не переживай! С кем не бывает, − попытался я его успокоить, заодно аккуратно протиснуться мимо, − Макрель, с его тягой к экзотическим барышням сам виноват.
− Нет! – похоже Конан был пьян сильнее, чем показалось вначале, − Это я виноват! Возомнил невесть что! Вот прекрасная Тианиель и надавала пощечин! Ах!
Он схватился за щеку, из покрасневших глаз скатилось две крупные слезы.
− Теперь королева не захочет даже глядеть на меня! А я… Всего лишь хотел… Хотел… Она лучше всех на свете… − он стремительно терял нить разговора, вновь опершись о стену. Да, знаю это состояние – спутанные мысли, дикое головокружение, а после − тяжёлое похмелье. Похоже, Макрель угостил непривычного светлого принца не только вином, но и более крепким напитком – он их регулярно приносит из путешествий в мир смертных. Чем конкретно − даже не берусь угадывать: в его компании я пробовал ром, коньяк, виски, водку, и даже невесть откуда взявшийся жуткий самогон, после которого был такой перегар, что один из домовых гоблинов, неудачно подвернувшихся под руку, свалился в обморок прямо под стол, с которого собирался убрать пустую посуду.
− Не важно, чего ты там хотел. Точнее, как раз очень понятно, но сейчас тебе просто жизненно необходимо добраться до своей спальни и проспать как можно дольше. А Тианиель действительно, пока лучше не показываться на глаза.
О том, как она однажды надавала нам с Сили затрещин после совместной попойки я решил благоразумно умолчать.
Нам было по семнадцать и Нудд, очень строгий, но справедливый учитель, отпустил нас ненадолго домой, погостить. Мэдб в тот момент куда-то отлучилась. Юнцы, сорвавшиеся с «короткого поводка», оставленные без присмотра, немедленно решили утвердить свою «взрослость». Мы забрались в погреб и вскрыли несколько незнакомых бутылок, покрытых пылью и паутиной. Вкуса того вина не помню, но урок им преподнесенный врезался в память.
Конечно, не стоило рассказывать Коннану и о том, как Рада спустилась в подвал, призвать нас к порядку, а я ухватил её грудь и сморозил какую-то глупость… Обычно скромный, до оскомины благонравный Сили, скорее всего, проникся моментом и тоже учудил – бухнулся перед ней на колени, задрал платье и чмокнул в бедро. Рада тут же завопила, немедленно явилась Тианиель и…С тех пор сестра ненавидит пьяных. Она потом ещё долго грозила, при любой оплошности, что расскажет матери о нашем безобразном поведении.
Конан кивнул и побрел дальше по коридору, а я двинулся в прежнем направлении, стараясь изгнать из головы непрошенные воспоминания. Приведя себя в порядок, отправился на кухню, но брата там не нашёл. Держа в руке чашку с яблочным соком, закусывая свежей булочкой, испеченной заботливым Броди, я выглянул во двор и увидел Сили, беседующего со смешливой светловолосой красоткой, в причёске которой проглядывали розовые пряди. Леди Сенгела обычно приезжала на праздники или если при Дворе намечалось какое-то движение. Она не жила постоянно во дворце, отговариваясь обычно, что её небольшой собственный холм требует внимания. На самом деле ею, как и основной массой даоин-ши движет честолюбие – с одной стороны все признают правителя, но с другой, каждый хочет править сам… Обычно.
Брат улыбался приветливо, но за много лет я успел разобраться, когда его улыбка исходит от сердца, а когда – просто маска, скрывающая истинные потаённые чувства. Сейчас она отдавала фальшью. В очередной раз подивился, зачем ему ломать комедию, если женщина нежеланна?
Сили, словно почувствовал – обернулся и безошибочно нашел глазами окно кухни. Мне он улыбнулся по-настоящему, поманив рукой. Оставалось только быстро допить сок и бежать вниз, на ходу дожёвывая булочку.
− Люк, наконец-то! Я уже устал ждать! Сенгела, познакомься, это мой брат, Люк.
− Мы знакомы, − я кивнул даме, − Доброе утро!
− Доброе утро, сэр Рамстэд, − Сенгела церемонно поклонилась, убийственно выстрелив в меня взглядом. Брат прав, не слишком увлекаясь ею – по всем признакам, леди не привыкла коротать ночи в одиночестве, останавливаясь на ком-то одном. С многообещающей улыбкой она вновь медленно перевела глаза на Сили, но тут её ждало разочарование.
− Прошу прощения, мы вынуждены тебя покинуть – пора в путь. Как вернусь, дам знать, − спокойно сказал Сили, − Ты где планируешь оставаться? Тут или у себя?
Сенгела томно вздохнула и проворковала:
− Без тебя Благой двор пустеет. Я лучше вернусь в свой холм и буду ждать вестей.
− Прощай.
Он отвернулся и зашагал, не оборачиваясь, по аллее в сторону конюшен. Ничего не оставалось, как последовать за ним.
Поршень встретил меня громким металлическим ржанием и неизменным ароматом выхлопных газов.
− Как я мог забыть об этом монстре? – пробормотал брат, − Похоже, нам не понадобится другого оружия – он в раз всех слуа распугает, да и не только их.
Он погладил свою кобылу, которую уже успели взнуздать резвые дворовые гоблины – в её заплетённой белыми косичками гриве торчали васильки и незабудки.
− Зато ты настоящий сказочный принц, на белом коне… э-э-э кобыле. Смертные поэты слагали бы о тебе стихи, а художники писали картины. Жаль, они не увидят, как ты поскачешь по зелёным холмам, а воздух будет дрожать, взметаясь вихрями…
− Прекращай, а! – поморщился Сили, − Высокопарный слог оставь менестрелям! Со мной пожалуйста общайся нормально.
Я пожал плечами и заметил:
− Зато моего коня не нужно кормить – травой во всяком случае. А ещё, он всегда под седлом и в сбруе – так сказать, в комплекте!
− Да, я в курсе. Только надо с собой возить огнетушитель.
− Он всегда у него с собой – где-то внутри! – сдерживать улыбку не хотелось. Ему удивительно идет сарказм. Пусть лучше шутит, чем разводит меланхолию.
Обычно даоин-ши ходят напрямик, выбирая нужные тропы, или дороги сами подстраиваются под наши нужды – этому учат чуть не с пелёнок. Сегодня мы намеренно выбрали кружные пути, чтобы подобраться к Пустоши максимально незаметно. Жизненно необходимо было добраться до сумерек, поэтому мы пустили коней в лёгкий галоп. Только лошади вошли в ритм, как на пути возникла неожиданная преграда – необхватная сосна, лежащая поперёк тропы. Мы синхронно натянули поводья, еле успевая остановить коней: кобыла Сили поднялась на дыбы и взмахнула передними копытами в воздухе, оглашая лес ржанием, в протесте против негуманного обращения. Поршень по инерции проскакал пару шагов и так резко остановился, что меня бросило вперёд. Каким-то чудом я удержался в седле, порядочно ударившись грудиной о его металлическую шею.
− Что за … тут происходит! – с братом явно что-то не так, уж слишком часто он стал отпускать грязные ругательства.
− Я, конечно, отвечаю за плодородие, но не потерплю подобных эпитетов в свой адрес! – из-за огромного граба вышел очень смуглый высокий человек, с волосами цвета спелой пшеницы, крупными локонами спадающими по широким плечам. Его массивная фигура была затянута светло-коричневой туникой, вышитой замысловатыми спиральными узорами. Он неодобрительно сверлил Сильвара взглядом больших ярко-зеленых раскосых глаз. За счёт ветвистых оленьих рогов, мужчина возвышался над любым из нас.
− Хозяин леса! Приветствую! – поспешил поклониться я. Гневить Кернунна в его же владениях – глупая и самоубийственная затея.
− Кернунн, здравствуй! Прошу прощения, − поспешил исправиться Сильвар, − Не имел ввиду ничего конкретного.
− Эта мерзкая привычка смертных, − в голосе рогатого шелестела листва, потревоженная осенним ветром, − Где бывший король Неблагого двора успел подхватить её?
А вот это уже бестактность, почти грубость. Сильвар правил семь суток после смерти матери, а потом отрёкся в пользу сестры, оставшись генералом и ближайшим советником королевы. Фактически брат и сестра правили на равных, но решения оглашала исключительно Тианиель. Никто не задавал вопросов о причинах такого поступка.
Из уст действующего правителя лесов Тир Нан Ог такой вопрос звучал ещё грубее отпущенного Сили ругательства. Повисло недолгое молчание, натянутое, как струна арфы.
− Там же, где хозяин леса оставил свою учтивость, − спокойно ответил брат.
− Это вряд ли, − недобро улыбнулся Кернунн, глядя ему прямо в глаза, − Моя учтивость осталась там, где обижают достойных дам, и не важно, когда это произошло.
Сильвар побледнел и выдохнул:
− Ты видел её? Где она?
− Если женщина не желает с тобой говорить, я тем более не стану выдавать её местонахождение.
Брат сник. Я не понял ни слова из их разговора, но вклиниваться не стал – лучше потом расспрошу Сили.
− Ты не раскаялся, − горько заключил рогатый, − Ищешь её, а сам забавляешься с другими, вместо того, чтобы думать над тем, как загладить вину. Если бы не твоя сестра, и та, другая, которая страдает, но не держит на тебя зла, я бы разобрался с тобой!
Полные губы брата приоткрылись в немом крике, глаза широко раскрылись, словно от сильной боли.
− Не тебе судить меня! – хрипло произнес Сильвар, − Твоей жене́ больше пристало украшение, красующееся у тебя на голове!
Улыбка Кернунна отдавала грустью.
− Не знающий, что такое любовь не сможет понять любящего! Жадный не станет дарить самое дорогое, что у него есть! Земля должна каждый год возрождаться от сна, из семян должны взрастать травы, а животные и птицы − получать приплод. Жизнь торжествует над смертью, колесо года вертится, а я исполняю свой долг, нравится это кому-то или нет. Если каждый станет делать то, что должно, а не пренебрегать своей сутью и назначением, все будут счастливее и спокойнее. Любовь к моей жене не становится меньше от того, что я исполняю свои обязанности.
Он развернулся и направился обратно в лес, между делом поведя рукой в сторону преграждающего путь ствола. Огромная сосна вмиг рассыпалась трухой, а налетевший порыв ветра унёс её без следа. Тут Рогатый обернулся и произнес:
− Я разрешаю проход через мой лес на этот раз только одному из вас. Кто это будет, решайте сами. Если другой пожелает всё же отправиться вместе со спутником, ему предстоит всю оставшуюся жизнь без остатка блуждать по лесным тропам без пищи и воды. Он будет в шаге от выхода, но не увидит его.
Лицо Сильвара окаменело, губы сжались в линию – по всему было видно, что он изо всех сил сдерживается, чтобы не наговорить лишнего. Я совершенно растерялся. Никогда не ссорился с Кернунном – наши дорожки не пересекались, сколько бы ни приходилось ходить по лесу. Близился Мабон[2], время когда человеческие женщины просят о плодородии, а значит Кернунн будет особенно силён. Тем более, скоро наступит время его смертного сна. Кого же так обидел мой до абсурда правильный брат, что хозяин леса беседовал с ним, словно с преступником?
Оленьи рога скрылись за кустарником, а брат все ещё молча смотрел в ту сторону. Я заглянул ему в лицо и заметил, как боль в светлых глазах постепенно сменяется стылой обреченностью.
− Ты пойдёшь один, − произнес он спокойным голосом, который обычно предвещал смертельные удары шпагой, − Я же вернусь и попытаюсь разобраться в собственной жизни.
− О чем говорил Кернунн?
Брат только покачал головой и неопределённо помахал рукой:
− Когда-нибудь потом, возможно, расскажу, но не сейчас. Пожалуйста, не спрашивай.
Он развернул кобылу и поскакал в обратном направлении. Я, теряясь в догадках, посмотрел ему вслед, потом тронул поводья. Поршень бодро зашагал дальше по освещенной солнцем тропе, скрывавшейся среди кустов. Солнце ещё не успело основательно подкатиться к горизонту, как лес неожиданно кончился.
Всю дорогу, вместо того, чтобы обдумывать, как буду пробираться к ведьме Пустоши, я ломал голову над дурацкими совпадениями: оказывается, у брата тоже сбежала возлюбленная, а он не подавал виду! Более того, я даже ничего не знал о ней. Этот факт порождал неприятное чувство – ещё одно подтверждение того, что я многого не знаю о Сильваре. Всю свою жизнь полагал, что ближе его у меня никого нет, а тут… А ведь ему обо мне известно все! Во всяком случае то, что я знаю сам.
Ступая на красновато-оранжевую землю, резко начинавшуюся прямо в том месте, где заканчивалась тропа, дал себе слово, что обязательно разберусь с секретами Сили. Я не знал, как должна выглядеть Пустошь, но догадался, увидев мятущиеся под порывами постепенно усиливающегося ветра перекати-поле. Редкие кустарники и островки полузасохших трав кивали в такт дуновениям. На грани слышимости улавливался многоголосый шепот, похожий на перекатывание мелких камешков или песчинок.
Безоблачное небо не могло дать тех теней, которые ползли отовсюду, свиваясь в змеиные клубки, распадаясь, вновь свиваясь… Полотнищами рваных саванов они скользили ко мне с невероятной быстротой, пропадая на хорошо освещенных участках. От каждой былинки, камня или бугорка ложилась длинная тень… Неоправданно длинная!
Я спешился. Словно почуяв неладное, Поршень встал ближе к границе Пустоши, отгораживая меня от неё своим железным телом, покрытым матово поблёскивающим черным лаком. Когда одна из наиболее смелых теней приблизилась, шепот усилился, но разобрать слов так и не выходило. Конь хрипло заржал – я невольно вспомнил звук клаксона, когда он был в своём изначальном обличье. Из ноздрей вырвались сизые струйки горячих отработанных газов. Тень удивлённо отпрянула.
− Ага, знай наших! – улыбнулся я, погладив Поршня. Каменный шорох стал громче, местами перерастая в гул. Пока солнце высоко, слуа слабы, но скоро наступит их время. Нужно было что-то делать. Мама сказала…
− Кэрриген! – крикнул я, наугад, − Дама Кэрриген! Покажись!
Ничего не произошло. Что ж, не нужно ожидать, что все будет так просто. Шепотки ненадолго умолкли, а потом возобновились с новой силой. Казалось, время полетело вперед с огромной скоростью: солнце ещё высоко стояло над горизонтом, и вот, уже коснулось резко потемневшего края Пустоши. Тени взметнулись, становясь похожими на парящие ленты и силуэты людей, с широко открытыми в крике ртами, с преувеличенно огромными провалами глаз…
− Кэрриген! Вспомни Эниду и то, что произошло в Палермо в тысяча шестьсот двадцать третьем году! – выкрикнул я. Голос сорвался на последних словах. Тени замерли на самой границе с тропой, проходящей у моих ног. Пустошь не спешила вступать в противоборство с владениями Кернунна. Гнетущая тишина длилась и длилась без конца. Я вновь набрал воздуха, чтобы крикнуть…
− Я хоть и старая, но глухотой не страдаю, − она медленно шла по непривычно яркой земле, не оставляя следов в самой мелкой пыли. Седые волосы торчали из-под синевато-серой косынки, украшенной золотыми цепочками и блестящими монетками на манер цыган. Глубокие морщины, избороздили лицо: чем ближе она подходила, тем меньше они казались, темнели выбеленные временем пряди. Когда она подошла совсем близко, я понял, что передо мной женщина лет тридцати, а вовсе не старуха. Мешковатое платье в тон косынке, расшитое яркими геометрическими орнаментами хорошо скрывало фигуру.
− Не нужно так громко орать, − повторила она, пытливо вглядываясь мне в лицо, близоруко прищурившись, − Альберих? Прошлый раз мы расстались не слишком дружелюбно. Ты пришел просить прощения?
− Ты перепутала. Меня зовут Люк Рейнард, приёмный сын королевы Мэдб.
− А! – она наклонилась вперед, склонив голову к плечу, приглядываясь, хотя я был выше её чуть не на две головы, − Видно я ошиблась. Развелось вас, рыжих. Никогда не слышала о Рейнарде, но ты говоришь о королеве Мэдб – её знают все. Недавно был тут один, тоже рыжий, назвался Локком…За версту разит смертным, куда ему до огневолосого хитреца, отца чудовищ и покровителя колдуний![3]Всё спрашивал, как добраться до блаженного острова Хай-Бразил. Кто забил парню голову этой ерундой? Теперь он в моей свите − приятный мальчик оказался, много песен знает, такие странные истории рассказывает! Сразу понятно, что человек – говорит, люди по небу летают, умеют крылья прилаживать, в железных колесницах катаются без лошадей, и выжигают небесным огнем – он сказал «ракетами» − целые города! Врёт, конечно! Мыслимо ли такое?
Она замолчала, продолжая вглядываться мне в лицо, словно ища там ответы. Наконец, махнула рукой:
− Да, я ошиблась. Ты – не он. Тогда говори, откуда знаешь Эниду?
− Это моя мать, − ответил я.
− Ты не похож на смертного, чтобы так спокойно изрекать ложь, − заметила она с недоверчивой ухмылкой, − И где она сейчас? Почему сама не явилась, а прислала «сынка»?
− Мама пропала много лет назад. Меня воспитала королева Мэдб.
− Это я уже слышала, − склочно заметила ведьма, − Не надо тут тыкать именем мёртвой королевы! Меня больше интересуют живые!
«Странно, учитывая твоих подданных», − подумал я про себя, но сказал другое.
− Мать явилась мне в видении и наказала спросить о Палермо.
− Ты спросил, я вспомнила. Что дальше?
С нею, определённо, сложно было строить беседу.
− У меня есть к тебе просьба. От королевы Благого Двора я получил задание, узнать, кто убийца двух королев. Она сказала, только ты можешь ответить на этот вопрос.
Ведьма хмыкнула.
− Она, верно, оговорилась! У королев разные убийцы, а точнее…
Тут Кэрриген огляделась – наступали сумерки, небо кое-где украсили звезды. Над Пустошью они горели ярче, чем над дворцом, полным собственного света.
− Мы продолжим беседу, но не здесь, − сказала она, − Можешь войти за черту. Не бойся: даю слово, мои слуги не тронут сына Ирги.
Я не без опаски ступил на яркую землю Пустоши, Поршень двинулся за мной.
− Иди по моим следам, − сказала ведьма, − Мои подданные плохо видят, но следы для них горят светом в ночи. Так тебя не спутают с обычной едой! – она мерзко захихикала, тут же вновь становясь старухой, − Коня лучше оставить на границе – я не могу запретить слуа поживиться им.
− Зубы обломают, − пробормотал я, осторожно ступая по её следам, чётко отпечатывающимся в пыли. Какая хитрая! А вдруг ей что-то не понравится и придётся спасаться верхом? В голос добавил: − Конь пойдёт со мной!
Кэрриген оглянулась и обронила:
− Как знаешь!
Я продолжал идти за нею. Несколько тёмных теней метнулись к Поршню, но вдруг застыли в нерешительности. Конь вновь заржал и выпустил из пасти короткий язычок пламени. Слуа отпрянули – показалось, даже стало светлее. Не могу сказать, долго мы шли или нет – в Пустоши время словно проваливалось в черную дыру – никак невозможно отследить его бег. Казалось, мы идём уже целую вечность, как прямо посреди равнины ведьма остановилась и сказала:
− Мы пришли.
Явно наслаждаясь произведенным эффектом, она села прямо на землю, поджав под себя ноги. Я в нерешительности стоял рядом с поршнем, не зная, как себя вести.
− Чего застыл? – прокаркала она, − Садись!
Не желая сидеть на голой земле, я вытащил маленький коврик из-под седла – давно завёл привычку возить его с собой. Ведьма хмыкнула: «Какой неженка!», а потом резко дунула на свою руку. Меня облепило золотым светящимся порошком – тут же узнал пыльцу фей. В зависимости от обстоятельств она снимает или накладывает иллюзии. Постарался скорее скрестить пальцы и забормотал древнее заклинание, которому научила родная мать – снимающее мороки.
Мы сидел на стульях, за деревянным чисто выскобленным столом. Вокруг с потолка свисали на веревках пучки трав. На высокой изразцовой печи стоял медный закопчённый чайник. Пахло травами, зрелыми яблоками и почему-то сосной. Сильная иллюзия, раз обычное зрение альвов с ней не справилось.
− Говорила же тебе, коня оставь! Ты что, его в дом хотел протащить? – у очага стояла очень миловидная женщина с тёмными волосами – я с трудом узнал в ней Кэрриген. Аккуратно подобранные волосы скреплены на затылке, серое платье выгодно подчёркивает фигуру…Лишь глаза, тёмные, цепкие не изменились. – Люблю морочить вашего брата! Скольким смертным вы ум за разум завели! Вот вам ответ от смертной девы.
− Где Поршень? – всполошился я.
− У крыльца стоит! Что железному сделается? – засмеялась женщина, − Да, разглядела я его, занятный у тебя питомец. Кто ж такое чудо оживить смог?
− Не знаю, − пробормотал я, − Он как-то сам. Видимо, сильно прежний хозяин допёк.
Ведьма недоверчиво зыркнула, но ничего не сказала. Налила в две глиняные чашки кипяток из чайника, одну пододвинула мне – в нос ударил пряный травяной запах. Откуда-то ведьма достала большую тарелку с круглой ржаной лепешкой, разломленной на неровные куски, потом поставила мисочку с мёдом. Заметив, что я не тороплюсь пробовать угощенье, она сказала:
− Ешь и пей без опаски. В этом доме жёстко чтут законы гостеприимства, ибо не каждого пускают в двери. Если уж оказался здесь – ничего не бойся. Но за всё нужно платить: ты должен рассказать свою историю, а я решу, отвечать на твои вопросы или нет.
Что ж, другого я не ожидал. Рассказ – малая плата за…рассказ. С каждой минутой мне все сложнее верилось, что ведьма Пустоши сможет ответить на мои вопросы. Она, конечно провидица, да только они обычно никогда не отвечают прямо.
− С чего начать? – спросил я её, отпив подслащённый мёдом отвар и попробовав кусочек лепёшки, оказавшейся удивительно вкусной.
− Начни с того, как пропала твоя мать, − ответила Кэрриген. В этот момент она казалась обычной женщиной в ожидании занимательной истории. Ведьма облокотилась на стол, подперла одной рукой щеку, а другой задумчиво крутила наполовину опустошенную чашку.
Я рассказал ей все, опуская только самые неприятные детали, лишь упомянув, как меня пытали и закончил походом к ней. Рассказ занял много времени, но закончив его, испытал странное чувство опустошения, словно опять нахожусь в самом начале пути, а то, что было не имеет значения.
− Тебе надо отдохнуть, − Кэрриген убрала забытую на столе посуду. Постепенно возвращалось ощущение реальности происходящего, − Глухая ночь на дворе.
Я попытался вяло протестовать – на самом деле, спать хотелось неимоверно.
− Не бойся! – улыбнулась ведьма, приближаясь. С каждым шагом её лицо казалось более молодым – вплотную ко мне подошла уже совсем юная девушка с тёмными волосами и лучистыми ореховыми глазами. – Никто и ничто не потревожит твой сон в этих стенах. Пойдём, я покажу тебе, где кровать.
Она прошла в высокий каменный проём, не заботясь, иду ли следом. Короткий коридор заканчивался большим окном, смотрящим на Пустошь – за ним метались тёмные тени и прозрачные лица пытались заглянуть за стекло.
− Они не видят того, что в доме – его границы для слуа непреодолимы.
В стенах коридора находились две обыкновенным деревянные двери, напротив друг друга. Ведьма толкнула правую, жестом приглашая войти. Очень простая, спартанская обстановка: старая деревянная кровать, застеленная узорчатым покрывалом, тумбочка, на которой стояла самая обыкновенная лампа со свечой, прикрытой прозрачным колпаком, добротный стул без обивки. В комнате не было окна.
− Отдыхай. Во сне придут все ответы, − загадочно пообещала она и вышла, плотно притворив за собой дверь.
Я снял камзол и туфли, оставшись в штанах и рубашке – раздеваться в этом доме не тянуло. Откинув покрывало улёгся на простыню из грубой небелёной холстины, примостил голову на подушку с такой же наволочкой… От постели упоительно пахло сеном и травами, хорошо просушенными под летним солнцем, впитавшими его тепло и свет. Прикрыв глаза, ощутил себя лежащим на лугу в самой середине дня – даже свет пробивался сквозь веки. Удивленно открыл глаза – тусклые блики от свечи едва разгоняли мрак простой комнаты без единого окна. Вновь закрыл глаза – ничего не происходило, пока запах трав, идущий от сенника и подушки не пропитал все вокруг. Теперь уже не сопротивлялся, когда яркий солнечный свет стал настойчиво звать за собой.
Я стоял на высокой горе, а прямо под нею располагался большой город. Тут и там в небо поднимались черные дымные столбы.
− Это столица Сицилии в тысяча шестьсот двадцать третьем году, − раздался голос рядом. Кэрриген бесстрастно смотрела на город простирающийся под ногами. – Чума. Она выкосила большую часть населения города.
Женщина помолчала, а потом перевела взгляд на меня. В этот момент в ней странно совмещались черты девочки и глубокой старухи. Немного подумав, я понял: дело в глазах, в складке у губ, повороте головы и выражении на юном лице без единой морщины.
− Я умирала, покрытая бубонами и язвами, сгорала в лихорадке. Юным тяжело уходить! Сложно девушке, даже не познавшей поцелуя мужчины проститься с белым светом, заглянуть за тёмную черту, где нет возврата… Я взывала ко всем: богам, духам, чертям, чтобы меня оставили жить! Мысль о смерти была невыносима и страшила больше всего на свете. Меня услыхал Альберих и забрал на другую сторону, взяв слово, что я заплачу за спасение. Он мог требовать луну с небес – я готова была на все, лишь бы остаться жить. В Тир Нан Ог тело мгновенно исцелилось: на коже не осталось даже самого маленького шрама.
Но, как ты понимаешь, не все оказалось так радужно и прекрасно. Альберих открыл проход, в него устремились души погибших от чумы, так и не сумевшие до конца расстаться с белым светом. С дикими воплями они носились вокруг – от их присутствия всё живое превращалось в тлен. Очень быстро цветущая местность обратилась Пустошью, а земля обрела красноватый цвет в память о горящих чумных кострах родного Палермо. Увидев это, король повелел: «Твоей платой за спасение станет забота об идущих по твоим следам!» Я свято чту его завет, но в душе зреет обида – он мог бы помочь неприкаянным, ставшим со временем бездумно-свирепыми слуа, вместо того, чтобы привязывать меня к ним навечно!
− Он мог бы не откликаться на зов, − заметил я, рискуя навлечь на себя гнев. Почему-то мне хотелось защитить короля. Ведьма очень по-человечески хмыкнула:
− О, да! По законам вашего племени все условия соблюдены! Сделано доброе дело, за спасение взята плата – ведь ничто не даётся просто так! Равновесие сохранено.
Пришлось придержать язык, чтобы не разжигать её гнев.
− Никто не скажет, сколько лет, а может веков я закрываю собой миры от орд слуа. Я сама давно потеряла им счет. Старость лишь слегка коснулась моего тела, но и юность ушла безвозвратно. Подобно греческим весталкам, я так и не познала женского счастья. Имя, чтобы позвать меня знают единицы, а подданные добираются до гостей намного скорее – их звать не нужно, призраки приходят сами. Осталось одно утешение в жизни – истории, которые произошли с кем-то другим. Поэтому я помогу тебе – твой рассказ необычен и хорошо разбавил однообразие дней и ночей. Но слушай внимательно – дважды пророчество не повторяют. Говорят, мудрость, как и глупость просыпается от одиночества. У меня в Пустоши проснулись видения – не знаю, правду вижу, или просто картинки…
Кэрриген отступила на шаг, тёмные глаза заволокло белёсым туманом, а голос изменился, приобретя звенящие металлические ноты.
− Две королевы – такие разные! Любовь, смерть и месть ходят между нами. Рука одной протянулась за нитью собственной жизни, но унесла другую! Смерть пришла ко Двору. Брат идет за жизнью брата с железом и солью! Друг короля в подводной могиле, сражённый за дружбу!.. Новая королева чужой рукою желает удержать то, что ей не принадлежит! Но у любви острые зубы – они поражают ядом даже самых сильных!
Вдруг её глаза резко приобрели прежний цвет и очень осмысленно уставились прямо на меня.
− Земля признает короля, явив ему знаменья:
Услышит глас его; любя, заговорят коренья!
Железо принесет приплод – и жизнь восторжествует,
Земля его среди других на царство коронует.
Тело словно прошило молнией, по ногам и рукам побежали токи, волосы на голове зашевелились. Я судорожно вздохнул и отрыл глаза. На землю выпала обильная роса, основательно намочившая мои голые ноги, лежащие посреди бурой травы. Волосы тоже пропитались насквозь. Сам я лежал на маленьком подседельном коврике, спину прикрывал камзол, местами сползший на землю. Туфли стояли тут же. Небо алело на горизонте.
Все-таки, она стерва, эта Кэрриген, ведьма Пустоши! Удивительно, как я не справился с её иллюзиями? Ладно, нечего привередничать! Только она наговорила мне столько белиберды, что без стакана фирменного крепчайшего нектара Броди никак не разобраться. Посоветуюсь с Сили, он любит загадки. Можно ещё Макреля привлечь – как бард, он разбирается в разных словесных ребусах.
Я торопливо обувал туфли на замерзшие ступни – только сейчас понял, как замерз! Стоило зашевелиться, шепотки над Пустошью вновь ожили. Бывшие чумные больные из Палермо, ставшие серыми тенями – призраками, слуа, заклубились в опасной близости. До границы ещё нужно дойти. На земле чётко отпечатались следы маленьких ног.
«Забочусь о тех, кто идёт по моим следам» − эхом сна всплыли в памяти слова ведьмы. Откуда-то подул ветер, стирая следы. Шепотки немедленно стали громче…Издалека раздалось ржание Поршня – под его копытами подрагивала земля. Железный конь нёсся с бешеной скоростью – ни одна лошадь, даже зачарованная не угонится!
Прямо передо мной сразу во весь рост поднялся призрак парня – среди пепельной серости его волосы отливали медью. Вместо глаз зияли угольные провалы. Нарочито-рваные джинсы, куртка с шипами… Как его назвала Кэрриген? Локк… Оказывается, имя неосознанно произнес вслух. Голова парня резко дёрнулась в мою сторону, рот открылся…За ним зияла черная беспредельная пустота. Я почувствовал, как остатки тепла вместе с красками и звуками покидают меня, исчезая в этой сосущей бездне… Длинный язык пламени метнулся из-за спины: слуа мгновенно оказался охвачен им, в один миг осыпаясь белесым пеплом. В ушах застыл его высокий крик на грани слышимости. Поршень всхрапывал, прядя ушами и переминаясь с ноги на ногу, всё также стараясь оттеснить меня от Пустоши своим телом.
[1] Группа «Король и Шут», песня «Помнят с горечью древляне».
[2]Языческий праздник осеннего равноденствия, праздник второго урожая.
[3] Кэрриген имеет ввиду Локи.