Глава 14

Игорь

— Вопрос решён, — сообщает мне Воронцов позже. — Владимиру Сергеевичу позвонили. Дали понять, что Алина перешла границы. Он обещал её отозвать.

— Прямо так и обещал? — усмехаюсь я.

— Сначала ругался. Сказал, что мы ему угрожаем. Ему напомнили про сына. Он сразу сдулся, — сухо перечисляет факты довольный Николай.

— И что теперь?

— Алину отзывают в Москву завтра. Формально — для доклада, проверка закончена раньше времени, за экономию бюджетных средств даже премию выпишут. Неформально — чтобы не мешала. Видишь, как у нас дела делаются?

— Да знаю когда уволить хотят, увольняюсь и якобы с почётом на пенсию провожают. Может, Алину тоже можно куда-то проводить. Чтоб не мешалась? А то наш дорогой Владимир Сергеевич не вечер. Он уйдёт, она останется.

— Без покровителей в таких местах не задерживаются, — пытается успокоить Коля.

— Ты недооцениваешь Алину, она ещё несколько резервных тузов в рукаве держит.

Алина вообще лёгкая на контакты. Если ей что-то надо, знает, кому можно себя предложить, но только тому, кто точно поможет. Услуга за услугу

И со мной тоже самое провернуть пыталась.

А теперь хочет возмездия, раз не удалось.

Но всё же я выдыхаю, впервые за последние дни чувствуя хоть какое-то подобие облегчения.

— Спасибо, Коля. Ты не представляешь, как я тебе благодарен.

— Представляю. — Он довольно усмехается. — Ну а Катю, думаю, если всё отлично будет, завтра могу отпустить.

— Я б сегодня забрал.

— Нет, Иванников, ты давай не наглей. Завтра с утра ближе к обеду её и заберёшь, а я пока выписку подготовлю.

***

На следующее утро, вопреки внушениям коллеги, я приезжаю в «двойку» рано. Машу снова оставляю с Натальей Петровной. Катю уже подготовили к перевозке — лежит на каталке, укрытая одеялом, с капельницей.

— Ну ты ранняя пташка! — ругается Воронцов. — Я же сказал: после полудня, а у нас ещё завтрак не переварился, а ты тут как тут. Я только обход начинаю.

— Коль, ну ты ворчи, а? Не в службу, а в дружбу.

— Я тебе тут только в дружбу всё и делаю. Ладно, Иванников, — хлопает меня по плечи. — Понимаю. Сейчас займусь твоей Екатериной.

Вскоре всё готово. Катю сажают на каталку, чтобы вывести с отделения. Она ходит, но сейчас какая-то слабость накатила или это волнение, что я забираю её домой, а там кроме Маши, которая ждёт её, ещё и неизвестность в плане наших отношений.

Хотя мне то уже всё известно!

Я всё решил.

А она?

Убеждать придётся.

— Ну что? Готова? — спрашиваю я.

— Нет, — говорит она, — но очень хочется увидеть дочь.

— Уже скоро.

Мы выезжаем из отделения, движемся по коридору к выходу. Впереди идёт медсестра, несёт вещи, да и ей предстоит забрать кресло-каталку, когда я перемещу Катю в машину, я везу Катю, Воронцов замыкает, провожая нас.

В холле больницы даже в такой ранний час людно. Пациенты, их посетители, медицинский персонал: всё как всегда, снуют туда-сюда, ждут, привозят, забирают, передают. Суета... Я уже вижу выход на улицу, машину я оставил рядом.

И тут я замечаю Алину.

Она выскакивает перед нами, как чёрт из табакерки.

Перегораживает выход.

Стоит у центрального входа, скрестив руки на груди, как демон-возмездия.

Только вот сейчас на её лице не высокомерная улыбка, а настоящая, ничем не прикрытая ярость.

Она видит нас: взгляд её прыгает с меня на Катю и обратно, она будто бы никого, кроме нас, не замечает.

И тут же идёт нам навстречу, смотря прицельно и в каждом её шаге упорство и упрямство.

— Игорь! — её голос звенит на весь холл. — Стой!

Сделать бы вид, что я её не замечаю, да не вариант, она преграждает путь, встаёт перед креслом-каталкой.

— Алина, отойди, — говорю тихо, но твёрдо.

— Не отойду! — Она смотрит на Катю, потом на меня. — Нельзя так со старыми друзьями, Иванников!

Голос её звенит от возмущения, а глаза мечту молнии. Она вовсе не выглядит красивой и милой, сейчас её лицо искажено от злости и напоминает какую-то африканскую маску, которую можно увидеть в программах про путешествия.

Всё-таки, когда душа уродлива, рано или поздно это отражается и на внешности.

— Алина, пройдёмте в кабинет, — перебивает её Воронцов и пытается увести. — Не надо тут устраивать публичных сцен. Это больница, а не театр. Вы уже привлекли ненужное внимание.

— Не трогайте меня! — Она отталкивает его руку. — Я здесь представляю министерство! Я имею право находиться в любом отделении!

— Ваша командировка, насколько знаю, закончена, поэтому полномочия также прекратили своё действие, — спокойно говорит Воронцов, — так что прошу, если есть ещё вопросы, пойдёмте, я на все отвечу.

— Нет, пусть эти отвечают, — Алина кивает на меня и на Катю. — Думаешь, победили? Я вас везде достану!

В холле повисает тишина. Люди оборачиваются, смотрят на нас и на Алину, которая сыплет угрозами.

— Ты тогда на меня такие рекомендации оставил, что следом из клиники полетела и я, если бы не мои друзья мне было бы сложно устроиться куда бы то ни было.

— Не понимаю, о чём ты.

— О поддельных жалобах пациентов на меня! — выпаливает Алина.

— Я не в курсе, Алина. Я просто ушёл с должности и всё. Уехал в Нижний. Может, ты ещё кому-то дорогу перебежала, а может, жалобы были реальными.

— Не ври! — перебивает она, топая ногой. — Я отличный специалист! Всегда таким была! У меня только одни благодарности! А это всё ты сфабриковал.

— Если хочешь, — миролюбиво предлагаю, — я могу выяснить, что там происходило после моего увольнения, и откуда жалобы, но я тут не при чём Алина.

— При чём! — не успокаивается она.

Парочка людей вынимают телефоны и начинают снимать происходящее на камеру.

Этого ещё не хватало

Ни я, ни Катя, ни Воронцов определённо, не желаем стать героями местным новостей.

Катя на каталке закрывает глаза. Я вижу, как дрожат её руки и насколько происходящее ей неприятно.

— Алина, я сказал — отойди, — повторяю я, делая шаг вперёд. — Насчёт жалоб, я я выясню.

— Не смей мне приказывать! — Она повышает голос. — Ты никто, Иванников! Я тебя уничтожу! И эту больницу уничтожу, и твою больницу уничтожу, и твою твою бабу! И карьеру! Я могу ой, я могу!

Воронцов достаёт телефон, подносит к уху.

— Охрана, в холл. Немедленно.

— Не нужно охраны, — Алина усмехается. — Я ухожу сама. Но вам всем не поздоровится. Готовьтесь полететь со своих мест под свист и аплодисменты!

Она разворачивается, но Воронцов её останавливает.

— Алина Сергеевна, — голос у него спокойный, даже будничный. — Я уже написал на вас служебную записку. Пользуясь служебным положением, вы проникли в реанимацию к пациентке без сопровождения и без разрешения, пугали её, угрожали. Копия направлена в министерство и в прокуратуру. Ваша «крыша» уже в курсе. Владимир Сергеевич очень недоволен.

Алина бледнеет.

— Что? Что вы сделали Да как вы посмели!

— Посмел, — кивает Воронцов. — И рекомендую вам покинуть территорию больницы до приезда полиции.

Она смотрит на него, на меня, на Катю, потом резко разворачивается и идёт к выходу, шаг её ускоряется чуть ли не до бега, каблуки цокают по плитке, как копыта отступающей кавалерии.

Ей хочется быстрее покинуть поле боя, на котором она потерпела поражение.

Воронцов выдыхает.

— Ушла и скатертью дорога.

— Это правда, насчёт жалоб в министрество?

— Конечно, — кивает педант-Воронцов. — Во-первых, мне надо себе соломки подстелить, если Алина Сергеевна нагадить пожелает. А она дама мстительная, как посмотрю. Во-вторых, это правда. В министерстве тоже должны знать о том, что творят их сотрудники.

Воронцов ударяет ладонью о ладонь, будто грязь с рук стряхивает.

А я наклоняюсь к Кате.

— Всё кончено. Она больше не вернётся.

Катя открывает глаза. Она будто бы пыталась отгородиться от всего происходящего.

— Поехали, Иванников, я хочу видеть дочь и побыстрее прийти в себя.

— Поехали, — улыбаюсь я. — Будем тебя долечивать. А насчёт Алины не переживай, я вас защищу с Машей, и если Алина не оставит свои попытки навредить, она горько пожалеет. Прости, что моё прошлое испортило нам жизнь.

— Ты не можешь отвечать за неадекватное поведение других людей, — со вздохом говорит Катя, — а вот я из-за своей слепоты и принципиальности — она не заканчивает, но я понимаю, о чём она. — Только я всё равно полностью с тебя вину не снимаю.

— Я и не прошу, — быстро говорю я. — Я знаю, что виноват. Иногда пара неверных решений может разрушить жизнь. Но это тоже опыт без которого, конечно, можно бы было обойтись. Только сделанного не воротишь.

Катя слабо улыбается, а я толкаю каталку, и мы выходим на улицу. Я помогаю ей устроиться в машине, откидываю спинку кресла, чтобы ей было удобнее в положении полулёжа, и мы едем домой.

Не ко мне, а к нам.

К нашей дочери.

И впервые за два года я чувствую, что всё будет хорошо.