Глава 15

Катя

Машина останавливается у подъезда. Я смотрю в окно на дом Иванникова, чуть нервно сглатываю.

Только сейчас до меня доходит, что нам предстоит.

Жить вместе налаживать отношения стирать два года тишины и молчания.

А получится ли у нас склеить треснувшую чашку?

Да так чтобы она снова не развалилась?

— Приехали, — говорит Игорь, выключая двигатель. — Только не говори, что хочешь обратно в больницу, а то у тебя странное выражение лица какое-то.

Пытается он шутить, но мне не до шуток, поэтому я честно признаюсь.

— Я нервничаю, Игорь и нет, не хочу я в больницу, конечно, — отвечаю тихо.

— А чего ты хочешь, Катя?

Вопрос с подвохом, наверное, но чего я хочу, сама толком не знаю.

— Пока просто хочу быстрее поправиться.

— Быстрее не надо, надо до конца. Это я могу проконтролировать.

Он выходит, открывает дверь с моей стороны, подаёт руку. Я опираюсь на его сильную ладонь, ведь моя слабость ещё не прошла, ноги ватные и как будто не родные. Живот болит, но терпимо. Главное, что я не в реанимации и не под капельницей.

И главное, что через минуту я увижу Машу.

Иванников поднимает мою ладонь, подносит к своим губам и мягко целует пальчики.

Это первый более интимный контакт, который происходит между нами с момента нашей встречи.

И я дрожу, и волнуюсь, и чувствую мурашки, пробегающие под одеждой, и ток под кожей и да, я снова жива Рядом с Игорем я оживаю и смущаюсь собственной отзывчивости.

Конечно, за два года у меня никого не было.

А у Игоря?

Эта мысль неприятно меня колет

Но я не имею права на ревность, сама его прогнала, он строил жизнь дальше, как умел, как считал нужным.

Меня ужасает сама идея, что за два года он вообще мог снова жениться.

Но не сделал этого.

И, я надеюсь, что никого серьёзного не завёл.

Так ведь?

В противном случае, он бы не привёз нас к себе с намерением жить вместе.

Какое-то время?

Мы поднимаемся на лифте, на площадке всего четыре квартиры, Иванников ведёт меня к самой дальней двери. Открывает её, и я сразу слышу детский смех.

И сердце сжимается.

— Ой, это же мамуля с папулей! — звенит голос Натальи Петровны, няни. — Слышишь, бусинка? Давай посмотрим, кто пришёл?

Игорь ведёт меня в комнату, я с благодарностью сжимаю его ладонь.

Маша сидит на ковре, окружённая игрушками. Увидев меня, замирает на секунду, будто проверяет, не мерещится ли ей мама. А потом её лицо озаряется радостной улыбкой, и она ползёт ко мне, потом встаёт на ножки, идёт, спотыкается и снова ползёт — быстро, решительно, как маленький солдатик.

— Ма-ма! Ма-ма!

Я опускаюсь на колени, забыв про швы, про боль, про всё на свете забыв! Обнимаю её, прижимаю к себе, вдыхаю самый вкусный запах на свете. Дочка пахнет молоком и детским шампунем.

— Машенька, — шепчу я. — Родная моя девочка

Она гладит меня по лицу мокрыми ладошками, лепечет что-то на своём, а по моим щекам текут слёзы. Я даже не пытаюсь их вытирать, новые тут же набегут.

— Ну всё-всё, — Игорь садится рядом, кладёт руку мне на плечо. — Ты чего, Катюш? Всё же хорошо.

— Хорошо, — всхлипываю я. — Просто я так скучала. Мне в какой-то момент показалось, что я её уже больше не увижу.

Иванников усмехается.

— Воронцов будет разочарован твоим отсутствием веры в него, — подшучивает.

Но он, конечно, понимает, что я имею в виду, и, честно, уже успел меня отругать, что я всё так затянула. Что терпеть боль нельзя, что надо обязательно показаться врачу, когда что-то болит.

Потому что даже из-за невинной болячки можно внезапно отправиться на тот свет или словить огромные проблемы со здоровьем.

Но сейчас я счастлива.

Лялькую мою малышку, целую её сладкую макушку и блаженно, без сомнения именно так, улыбаюсь.

Наталья Петровна уходит, оставив нас втроём. Игорь забирает у меня Машу, кружит её по комнате, и она заливается смехом.

И я думаю: как же всё правильно. Все на месте. Дочь папа мама семья

— Вы подружились, — замечаю я.

— А ты сомневалась? — Он подмигивает. — Она меня «папой», кстати, уже называет. Новое слово, между прочим.

— О ну это точно любовь.

— Определённо да, и взаимная. — Он ставит Машу на пол, она тут же тянется к нему обратно. — Уу-ии, ууч-и-ки, — тянет она.

И я смеюсь.

— Ещё одно новое слово. На ручки просится. Ты её явно разбаловал.

— Ну что тут такого, что может разбаловать, — тянет довольный Иванников, подхватывая дочь и сажая на локоть. Большая широкая мужская ладонь, ладонь опытного хирурга, лежит на детской спинке, поддерживая равновесие. — Я готов её таскать на руках всю свою жизнь. И буду как положено любящему отцу.

Ей богу я снова плачу.

Не хочу, но слёзы как-то сами собой собираются в глазах, и парочка, конечно, срывается, сбегает по щеке.

И я их украдкой вытираю.