Глава 5

Игорь

Маша засыпает у меня на руках, и я боюсь пошевелиться. Каждое движение может разбудить её, а будить это маленькое, измученное незнакомой обстановкой существо я не хочу.

Так и сижу на полу, прислонившись спиной к дивану, пока не затекают плечи, а потом и ноги. Но я терплю. Это единственное, что я могу сделать для неё сейчас — просто быть рядом, тёплым и неподвижным взрослым, которому она может доверять.

Телефон вибрирует в кармане, и я осторожно высвобождаю руку, чтобы достать его.

Там сообщение от Воронцова:

«Катя твоя стабильна. Операция прошла успешно. Она в реанимации под наблюдением. Завтра можно навестить, если переведём в обычную палату. Спи, папашка».

Папашка… в этом весь Воронцов. Никогда не упустит возможности уколоть. И шутки у него не всегда весёлые, язвительные, по большей части.

Но я выдыхаю с облегчением. Первая радостная новость, Катя стабильна.

Уж мне ли не знать, что жизнь такая странная непредсказуемая штука: обычная болячка может привести к летальному исходу. А сложная форма болезни может чудесным образом исцелиться.

Или что-то новенькое вылезет посреди рутинной операции. Например, тромб оторвётся или… ай, даже думать не хочу.

Смотрю на Машу. Она спит, приоткрыв рот, пухлые губы сложились бантиком. Ресницы длинные, как у Кати. И эта родинка над бровью — совсем крошечная, но я её разглядел. У Кати такая же, только с другой стороны. Маленькая копия.

Да, Катина копия.

А моя?

Что насчёт меня?

Вопрос остаётся открытым, но в груди уже поселилась уверенность: да, моя. Иначе зачем бы Катя звала именно меня?

Я кое-как поднимаюсь, перекладываю Машу на диван, обложив подушками, чтобы не скатилась. Иду в холл, где бросил пакеты, и приношу чистое одеяло — то, что купил сегодня: мягкое, с зайчиками. Укрываю её.

А после стою и смотрю на спящую девочку.

Потом иду на кухню, чтобы налить себе чая. Сон приходить не хочет, я на адреналине каком-то.

Но оно и понятно.

И так непривычно, что в этом доме есть кто-то ещё, кроме меня.

Маленький, живой, ранимый, беспомощный, зависимый от меня человечек, год жизни которого я, считай, пропустил.

Я допиваю чай, проверяю, как спит Маша — всё так же мирно. Выключаю везде свет, оставляю только ночник-проектор. Звёзды и облака плывут по потолку. Я разбираю кресло и устраиваюсь в нём рядом с диваном. В спальню уходить не хочу, оставляя девочку в незнакомой обстановке одну.

Спать по-прежнему не хочется, но усталость берёт своё, и через какое-то время я проваливаюсь в сон, даже не заметив как.

А утро начинается с крика.

Я подскакиваю, не понимая, что происходит, но воспоминания о событиях дня накануне быстро приводят в чувства.

Маша сидит на диване, растрёпанная, красная, и орёт так, будто её бросили одну в тёмном лесу на съедение волкам.

— Тихо-тихо, маленькая, — бормочу я, беря её на руки. — Сейчас, сейчас, всё сделаем. Доброе утро, Маруська.

Я меняю ей надувшийся от следов жизнедеятельности за ночь подгузник. Она дрыгает ногами и продолжает недовольно плакать.

— Молодец, — говорю я, но не ей, а себе, прошедшему боевое крещение.

Первый раз всё-таки менял!

Дальше квест продолжается.

Смесь, кипячёная вода, температура на запястье, как мои коллеги учили. Маша успокаивается, только когда бутылочка оказывается у рта. Сосёт жадно, даже забавно причмокивая. Я сижу рядом, держу бутылку и смотрю на неё. Она иногда отвлекается, ответно смотрит на меня, только настороженно, потом снова тянется к еде.

— Я не страшный, — говорю я ей. — Я папа. Ну, может быть, папа. Скоро узнаем точно, короче.

Она не отвечает, но плакать перестаёт.

Покормив, я вспоминаю про поносить «столбиком». Поднимаю её вертикально, прижимаю к плечу. Маша икает, потом срыгивает мне на футболку. Я смотрю на мокрое пятно и почему-то смеюсь.

Вообще я не из брезгливых, если что.

Дальше идёт попытка умывания, которую Маша не оценивает.

Потом переодевание, продавец вчера пару свежих комплектов одежды подкинула.

К восьми утра я уже чувствую себя выжатым, как лимон.

Зато Маша сыта, суха и даже бодра.

Сидит на ковре в гостиной и вертит в руках игрушки.

Хорошо, что пока не пытается ползти или встать, чтобы пойти исследовать комнату.

Хотя, кого я обманываю, это всё впереди.

Я успеваю сварить себе кофе и позвонить Ане.

— Слушаю, Игорь Владимирович, — бодро отзывается она.

— Аня, ты вчера говорили про няню. Подумала, кого можно привлечь?

— Есть одна женщина, пенсионерка, бывшая медсестра. Наталья Петровна. Опытная, с детьми сидела много раз. Хотите, дам номер?

— Давай. И ещё… можешь сейчас заехать ко мне на пару часов? Мне надо в «двойку» к матери ребёнка заехать, а тащить Машу с собой или оставлять одну… ну, сама понимаешь.

— Понимаю. Приеду. Через часик буду.

— Спасибо, Аня. Ты — золото.

Быстрее, чем ожидалось, уже через сорок минут Аня стоит в моей прихожей, оглядывая квартиру с видом ревизора.

— Так, — выносит вердикт. — Она уже ходит, наверное. Так что розетки заклеить надо, острые углы смягчить накладками и блокираторы на мебель, иначе все ящики выпотрошит.

— Боже… во что я вписался?

— Все мы рано или поздно в это вписываемся, — философски замечает Аня с широкой ухмылочкой.

Маша встречает Аню прямым взглядом. Помнит, не испугалась.

Аня берёт девочку на руки, покачивает.

— Иди уже, Игорь Владимирович. Разберитесь там с мамой. А мы пока подружимся. Да, Маруська?

— Спасибо, — говорю я уже в который раз и выскакиваю за дверь.

Ещё не подозревая, что к Кате прорываться мне придётся с боем и какой сюрприз будет меня ожидать в «двойке».